# Электронная почта-2

Сусанна Черноброва

Сусанна Черноброва Электронная почтa-2


«Достояние», 2018

Сусанна Черноброва Электронная почта-2 © Сусанна Черноброва

ISBN: 978-965-7672-31-0

Редакция автора Издательство «Достояние»

Иерусалим, 2018 Тел.: (972)77-4246165 Эл. почта: a.dostoyaniye@gmail.com kniga-book.com

Журнал издательства: kniga-book.com Электронная книга подготовлена Алексеем Клецелем, Израиль.

Издание первое (май 2018) «Достояние» – все виды издательских работ, в том числе электронные книги


mailto: author@nowhere.com

from: provider@nowhere.com

24th December, 2002. 1:03 pm.

Hi, author! Happy Christmas and Hanukkah!

Happy New Year! We are happy to inform you that you are still a member of the community www.virtual.nowhere.com. You must login and verify your password.

To: squirrel@nowhere.com

Как ты заметила, электронная почта возродила эпистолярный жанр. Удивительно, что самый прагматичный предмет на свете – компьютер породил самое фантастическое явление – электронную почту. Письмо движется со скоростью взгляда. Ты просила “Новогоднее”. Оно для меня, как фильм "Ирония судьбы”, есть человек, который каждый год 31 декабря просит его прочесть.


НОВОГОДНЕЕ

Облака в небесах – это брошенной елки скелет,

Это снег прошлогодний на башнях, сугробы, руины,

Облака над заливом застыли на тысячи лет,

Обнимаясь, как будто они города-побратимы.

На застолье родительском пусто, не слышно людей,

Словно ангел витающий их тишиной поминает,

Где-то комната есть, куда много набилось гостей,

Хлещет елочный дождь, шоколадная пыль оседает.

С Новым Годом тебя!

Помнишь, Старый без книг и друзей

Мы встречали однажды, ненастье

Все светила сметает с огромных еловых ветвей,

И осколки летят, это солнце разбилось на счастье.

To: squirrel@nowhere.com

1st January, 2003. 2:29 pm.

Встречали Новый Год. Кто-то из гостей сказал, что нечетные года обычно получше. Все думают в эту минуту об одном. В Стену Плача я вложила записочку. Из старого:

"Темная дорога, голоса и ветер, только и осталось радости на свете, да огни Поспелово, поворот Несмелово… да немного белого ландыша незрелого…”

Неурожайка тож. Написано в пору юношеского увлечения автостопом.

Natasha wrote:

Для меня елка не связана ни с каким религиозным событием, ничего не означает, кроме праздника и детства.

В Америке елку в еврейских семьях, кстати, называют “Ханука Буш” – ханукальный куст. Чтобы не лишать детей радости. В приложении вид с кладбища на могилу Пророка Самуила. И стихотворение “Ханука”.

attachment 1

01SAMUIL.JPG

attachment 2


Х А Н У К A Родителям

Снег в лесу декабрьском, ветка горяча,

Ствол горит, как хануки первая свеча.

Вот вторая, третья, вспыхнул весь простор,

Это шнур бикфордов зажигал костер.

Пальцы леса светятся, руки сплетены,

Высоко в светильниках слезы зажжены.

Тихо капли в зарослях, падают, шурша,

Догорает дерево, праздника душа.

В ярком танце хвороста куст – ханукия,

Лес - это последняя ханука твоя.

Все наречья смешаны, лес - смешенье дум,

Слышен плач на идише, на латышском шум.

Лед в твоем подсвечнике, слякоть, талый лед,

И над подоконником здесь, в Гило встает

Ствол, свеча последняя, младший из огней,

Он на даче в Меллужи всех стволов светлей.

02RIBA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

2nd January, 2003. 3:20 am.

Теперь собираю все, что относится к почте. Какие виды почты вспоминаются: пневматическая, голубиная, фельдъегерская, с курьерами, с нарочными. Из Рима мы посылали открытки самой скорой, ватиканской, чтоб марки достались знакомому коллекционеру. Пневматическая, кажется, до сих пор есть в Праге. Ами Дикман показал магазинчик на улице Агрипас, который называется “Иона, уфи”, в переводе ‘Голубь, улетай “или “Летите, голуби”. В нем продаются палки, шипы, чучела — разные приспособления, отпугивающие голубей.

To: squirrel@nowhere.com

2nd January, 2003. 2:10 pm.

SUBJECT:BESKONECHNOST

Интернет – еще одна модель бесконечности. Как система зеркал. И сказка про белого бычка. И лист Мебиуса. И еще можно любое число делить на ноль, получишь бесконечность. Но Интернет больше всего похож на Вселенную. В детстве каждого поражает, что Вселенная бесконечна и в пространстве, и во времени. Это и страшно, и непонятно. Помню, как я приставала к маме : “Но когда-то она все-таки образовалась – ну миллион лет назад, ну миллиард, ну триллион, ну гугл лет? И где-то далеко-далеко она все-таки кончается?” Жутко было от присутствия бездны: “Звездам числа нет, бездне дна”. Пугает то, что не проверить собственным опытом. Посылаю рисунок. И стихотворение, когда-то написанное в Гива - Царфатит. В нашем дворе была вилла бывшего министра иностранных дел Иордании.

attachment 1 * * *

Нет ни эллина, ни иудея,

Очертания гаснут планет.

Мне бы только опомниться, где я,

И зачем подступает, не грея,

Во дворе, в Иордании, тлея,

Час от часу все злее и злее

Из-под облака бьющий рассвет.

Бродит смысл по краю рассказа,

И в тумане, горящем, как встарь,

Различишь не эскизы пейзажа

В огоньках тель-авивского пляжа,

Не миражем плывущую фразу,

А тот самый, мной узнанный сразу,

На край света сбежавший фонарь.

attachment 2

03AVGUSTA-VICTORIA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

2nd January, 2003. 5:11 pm.

SUBJECT:PISMO STALINU

Forwarded message from: roma@nowhere.com

mailto: author@nowhere.com

Еще о страхе смерти. Узнав о существовании смерти, в пять лет я написал письмо Сталину. Мол, товарищ Сталин, ты все можешь, придумай такое лекарство, чтоб люди не умирали. На конверте написал печатными буквами : “Кремль, Сталину”. Мать уверила, что отправила.

To: squirrel@nowhere.com

2nd January, 2003. 6:18 pm.

Ты спрашиваешь, что еще происходит в городе? Под Новый Год, 30 декабря 2002, в Иерусалиме – на Кинг Джордж, был мирный вечер, с улыбками, радостями и огорчениями. Хотя за стенами уютной комнаты с картинами взрывали в это время очередной “хефец хашуд”. Подозрительный предмет, если ты не забыла. Выставку Лехаим еще опишу.

Спасибо, живопись, как спичкой, нам освещала мрак квартир, она зажженной электричкой влетала в полутемый мир…

To: squirrel@nowhere.com

2nd January, 2003. 10:15 pm

SUBJECT:AEROPORT

Сегодня только стихи.

attachment


А Э Р О П О Р Т

С неоновыми волосами,

С люминесцентными глазами,

Не для меня аэропорт

Составил надписей кроссворд.

И мне подмигивает зло

Зеленоглазое табло.

Мерцание прекрасных мест,

Париж, Варшава, Бухарест.

И дети в зале ожиданья

Из чемоданов строят зданья,

И я совсем не умираю,

Я просто надпись выбираю.

Я с чемоданами, как все,

Стою на взлетной полосе.

Лучи аэропорта скоро

Составят идеальный город.

О, сколько раз в оконной раме

Он строился прожекторами.

To: squirrel@nowhere.com

5th January, 2003. 7:45 pm.

SUBJECT:SVETA

Была на кладбище. Сегодня минуло четыре года, как умерла Света.

Ты говорила про нее, что тебе именно такие лица нравятся, красиво-некрасивые. Посылаю тебе отрывок-некролог про Свету из моего очерка “Вид на живопись”. И стихи.

attachment 1 * * * Свете

По теперешним, бывшим, по самым прекрасным местам,

Мне бы вместе с тобою пройтись по сожженным мостам,

Почему-то тебе не жилось ни под желтой,

ни под красной звездой,

Но нигде тебе так не спалось, как на воздухе, под плитой,

И кружит над тобой, освещая последний январь,

Только хвойное дерево, вечнозеленый фонарь.

attachment 2

...Невозможно было понять, красива или некрасива она, настолько переменчивым было ее лицо. Черные кудрявые волосы и серо-зеленые глаза. К любой собственности - дару, вещам, деньгам – она относилась беспечно, даже наплевательски, что порою сердило близких. Знания ей не достались по наследству, а были нажиты самообразованием. Начитанность сочеталась в ней со смекалкой. Один из лучших ранних рисунков: искорка летит над вечерним городом. Она невольно нарисовала собственную судьбу - обстоятельства не дали искорке разгореться. Но и погаснуть не дали. Требовалась и земная профессия, она подготовилась к поступлению на отделение дизайна в местной Академии. Но не удалось: возможно, зашкаливало за незримую процентную норму, и сочетание Светлана Иосифовна Резник кому-то не понравилось в списке, а особых связей не было. Мы еще смеялись над тем, что она была полная тезка Светланы Аллилуевой. После неудачного штурма неприступной рижской Академии художеств она уехала водить экскурсии на Ладогу, поступила в медицинское училище, что ей подходило, ей нравилось помогать, ухаживать. В Иерусалим приехала в 92-м, освоилась сразу, настойчиво повторяла, что ей все время кажется, будто она здесь раньше подолгу жила. Это ощущение преследовало ее, она словно предчувствовала, что первой из нас ляжет в эту землю. В здешней уличной сутолоке она выглядела даже естественней, чем в рижской, что-то южное всегда было в ней. Света устраивала выставки в недолго, к сожалению, просуществовавшем кафе “Афифит” на улице Яффо. Его описала Майя Каганская в заметке о моей выставке: “Враждебный оттенкам, каменный, дикорастущий Иерусалим, казалось бы, самый неподходящий контекст для вечернего альбома акварелей. И все же город поддался, уступил: кафе “Афифит”, его рижская элегантность, сама неожиданность его полузабытого европейского уюта, в который, как в тенистую заводь, вплываешь из яффского говора и гомона… И, главное, - окно, огромное, почти в стену, полукругом окантовавшее кусок иерусалимского неба”. Света участвовала в устройстве поэтических вечеров и выставок Даны Зингер, Гриши Коэлета, Саши Цыбулевского и других, собственную выставку, как всегда, отложила, спрятав работы в ящик съемной квартиры.

…На кладбище в Гиват-Шауле собралась толпа, что нечасто в Иерусалиме, где порядки суровые и хоронят в тот же день. Она работала медсестрой в доме престарелых в Бухарском квартале, все ее там знали. Картины Светы висят в ее бывшей квартирке в Нахлаоте.

attachment

04STARII GOROD.JPG

To: squirrel@nowhere.com

5th January, 2003. 11:30 pm.

SUBJECT:NO SUBJECT

Течение дней недели похоже на колесо обозрения, где-то посередине она движется нехотя, у вторника замедляет ход, потом в среду замирает на секунды, как аттракцион на вершине, отчего неприятно мутит и укачивает, потом с ускорением бежит к пятнице – субботе.

attachment * * *

На даче паутина и ограда,

На даче неуверенность и грусть

Летели за фантазиями сада

Из сердца пианино “Беларусь”.

Светлели дюны, и огни над вышкой

Бледнели, словно образы в строфе,

Казалась жизнь сияющею вспышкой

За радужными стеклами кафе.

И так хотелось рисовать не море,

Не листьев голубой ажиотаж,

Сирень больниц, невыносимый город

И солнцем остановленный пейзаж.

To: squirrel@nowhere.com

6th January, 2003. 6:28 am

attachment

O5KOSHKAVILIA1.JPG

94K Просмотреть Загрузить Download

To: squirrel@nowhere.com

6th January, 2003. 3:56 pm.

SUBJECT:VYSTAVKA

“Так в ритме песенно-блестящем над нами выставка идет, над городом, над домом спящим ты продолжаешь свой полет”.

Когда-то Леня Чертков познакомил меня со cтихотворением Станислава Красовицкого “Выставка”. И я задумалась, что же такое выставка. В детстве выставки воспринимались чисто геометрически: периметр комнаты - каркас, наполненный рамами, на стенах висят квадраты и прямоугольники, в них уже не важно что, какие-то скучные пятна и линии. Они были продолжением красных уголков, бесчисленных стендов, досок почета. Нас водили на выставки, но знакомили лишь с академическим и соцреалистическим искусством. Скуку возвели в художественный метод; пространство, спеленутое этой скукой, наводило тоску. Наступили оттепели, перемежавшиеся с похолоданиями, образ выставки изменился, утратил тупую прямоугольную суть, стал стереоскопичным. Позднее я поняла, что на хорошей выставке при входе в зал чувствуется особая вибрация; подхватывают волны живописного моря; слегка укачивает, как при редкой форме морской болезни. На настоящей выставке в натюрмортах предметы искрят и шевелятся, под вспученными поверхностями копошатся кубы, шары, пирамиды, иногда конус шипом вылезает наружу из бока скрипки. Еще я поняла, что самое важное на выставке – это воздух. Воздух на выставках детства был серой стекловидной массой. На настоящей выставке воздух - сотканная из цветных нитей паутина.

Раз мне довелось на Евростаре проехать от Лондона до Парижа. Мы пересекли большую часть Англии и въехали во Францию. Обрываю письмо, спешу. Прости, я тебя совсем заболтала. В аттачменте стихи, которые я написала про пешеходную улицу Бен-Иегуда, когда приехала.

attachment


У Л И Ц А Б Е Н – И Е Г У Д А

Это жизнь музыкантом под небом и люстрой

Нам в кафе или парке играет одним

Тем гитарным ударом по клавишам русским,

Наведенным на Иерусалим.

Фейерверк над домами и путь многоцветный,

Нам казались пунктиром огни,

Следом птицы, прочерченным в небе рассветном

Над столицей последней войны.

Так не мучайся, слушай мелодию мира,

Ее, может, предсмертный аккорд,

И гляди на рожденный из сумрака сирый,

На горящий бедой натюрморт!

attachment

06ABUGOSH.JPG

144K Просмотреть Загрузить Download

To: squirrel@nowhere.com

7th January, 2003. 5:56 am.

SUBJECT:ESHCHEODNAVYSTAVKA

Привет!

from: squirrel@nowhere.com

mailto: author@nowhere.com

NATASHA WROTE:

>Ti zametila, сhto kak tolko peresekaesh granicu,

>peizazh srazu menjaetsja.

Заскучала по нашим прогулкам. Позвони как-нибудь c Би-Би-Си. Черный сумрак пространства бездонного разбудил телефонным звонком и прислал луч фонарный из Лондона…

Англия прозрачная, зелено-серо-голубая. А во Франции пространство было другим. Я сразу вспомнила воздух зала французского искусства 20-века в Пушкинском музее, это был взвешенный раствор, в котором плавали молекулы цвета. Он напоминал ожившую картину пуантилистов, похожую на игру в мыльные пузыри, когда мириады крошечных парашютиков спускаются вниз и лопаются, раскрываясь.

С одной необычной выставкой связан самый лестный отзыв обо мне в моей жизни.Как-то зимним утром меня разбудило предчувствие. Было это давно, еще во времена застоя. Я рисовала плакат к тюзовскому спектаклю “Похищение Софи” по Хью Лофтингу, создателю Дулитла, предшественника Айболита. На плакате была изображена летающая тюлениха Софи с букетом голубых и розовых гладиолусов, растущих из головы. Инсценировку сделала покойная уже поэтесса Визма Белшевица. Серьезно опасались, что такой плакат "не пройдет". Его надо было утверждать у министра культуры республики. Обсуждали, кому идти туда. Гостивший у нас Сережа Неклюдов произнес: "Как только министр увидит Сусанну, все будет кончено". И не только потому, что еврейская внешность. В конце концов, главный художник театра Андрис Фрейберг сам ходил к министру с моим плакатом. И произошло чудо. Я проснулась в одно заснеженное утро и медленно пошла к трамвайной остановке. Шла осторожно по гололеду, потому что была с животом. Вдруг подняла голову и на трамвайной остановке увидела свою картинку. Весь город был оклеен моим плакатом, на всех рекламных тумбах летала игрушка-птицерыба, тюлень Софи с кустом голубых и розовых цветов, растущих из головы, снег засыпал темносиний бархатистый фон афиши. Чудо тиража, долго пролежавшего неподвижно, слипшегося в параллелепипед в картонном типографском коробе, превратилось в выставку без границ, развешанную по улицам, паркам, витринам, эспланаде; на стендах вдоль канала тоже висели синие листы.

Поля родилась в день премьеры, был банкет в театре, и все, в том числе и Визма Белшевица, предлагали назвать ребенка “Софи”.

В приложении плакат, увы, по почте могу послать только черно-белый.

attachment

07PLAKAТ.JPG

To: squirrel@nowhere.com

8th January, 2003. 7:20 аm.

SUBJECT:VIDNAZHIVOPIS

В детстве отпугивало само название “изобразительное искусство” - зачем изображать то, что и так существует. Как-то в школе нас повели на выставку академиков, где гвоздем была “Обеспеченная старость”. Розовые кукольные старики казались восковыми, ни в какое особенное счастье не верилось. Я подумала: нарисовано здорово, но к чему такие муки, зачем люди занимаются таким каторжным скучным делом? Я даже посочувствовала бедным художникам. Из школьных уроков рисования помню переходившую из урока в урок бурую, похожую на беременный столб, вазу, которую ставила перед нами Лилия Оттовна, учительница рисования и черчения по совместительству. Так изучалась штриховка.

А брусочки акварели “медовая” манили, их тянуло лизнуть, попробовать на вкус. Я подозревала в крошечных коробочках чудеса, но, как только прикасалась к ним кисточкой, злой колдун моментально превращал их в грязь, в серо-буро-малиновые лужи на покоробившейся мятой бумаге. Я не подозревала, что ничего не получится на тонких неопрятных листках в сальных пятнах, что хорошая акварельная бумага наощупь - толстая шершавая шкура.

attachment

08VIDNABETLEXEM.JPG.


П Р О Щ А Н И Е

Над станцией метель белым - бела,

Ведущая составы за собою,

Как призрачна, как судоходна мгла,

Где корабли проходят чередою.

И жизнь, прощая темные дела,

Дни, полные причудливого зла,

Как оказалось, попросту прошла.

Она совсем не чашею была

Из тонкого озерного стекла,

Была свеча зажженною слезою,

В музейном зале радуга росла,

Но судорога линии свела,

И в чистом поле светлого угла

Нам не сыскать под крышей голубою.

To: squirrel@nowhere.com

9th January, 2003. 5:56 am.

SUBJECT:VIDNAZHIVOPIS

Искрами и огоньками были насыщены не уроки рисования, а стеклышки в рижских подъездах, химический кабинет с колбами и пробирками, коллекция бутылочных осколков, найденных во дворе и на пляже. Раз из физкабинета принесли призму и еще один поразивший нас предмет. Это был макет глаза, на оси под углом наподобие гироскопа вращался шар, вокруг яблока со стеклянной радужной оболочкой роились лучики, преломлялись, разламывались на части, преувеличенные ресницы двигались. Почему-то хотелось потрясти его, чтоб вывалился хрусталик. Я заглядывала в черный бездонный колодец зрачка сo страхом, оттуда веяло холодом.

Мы как-то строили дачный домик из палочек и кубиков, не нашли слюду, приспособили кленовый лист под витражное окно веранды.

А калейдоскоп был отрадой, я не понимала, почему не задают нарисовать его глазок, переливы мерцающих крапинок казались наказуемым баловством. Словно за это могли и отшлепать. Вообще в те времена радость не особенно поощрялась. Мне часто говорили в детстве старшие: “Вот смеешься, скоро плакать будешь”.

To: squirrel@nowhere.com

9th January, 2003. 7:10 аm.

Деспотизм в Латвии был трехслойным, за короткий промежуток в 20 лет власть поменялась трижды. Мама рассказывала, как году в 52-м они с сослуживицей-врачом Натальей Александровной Рябининой занимались уборкой на первомайском субботнике. Наташа была замечательная женщина, утешала маму во время “дела врачей”: “Все проходит, и это пройдет”. Стирали пыль с портрета Сталина, он упал, стекло вывалилось из довоенной рамы. Плохо приклеенная фотография отлетела, под ней была газета, под той оказался Гитлер, а под ним - Ульманис. Молоденькие женщины осмотрелись в панике, не видел ли кто диверсии, и быстро повесили портрет на место.

…И вступить в этот год, голубой, словно воздух, но кто поводырь, в продувной этот год, полный радуг, как мыльный пузырь?

To: squirrel@nowhere.com

10th January, 2003. 7:40 am.

SUBJECT:KOKLUSH

Про этот эпизод мне рассказала мама. В два года я заболела коклюшем. Мучительные ночные приступы кашля несколько месяцев не проходили. У мамы был друг, детский врач по фамилии Спокойно. В ту пору он был нашим бессменным домашним доктором. Он соответствовал своей фамилии. Мне говорили: "Сейчас придет доктор Спокойно", и это означало, что я скоро выздоровею. Он шумно шутил со мной, но когда входил, сразу становилось спокойно. Как и многие рижане, до войны он учился медицине где-то за границей. Про него рассказывали, что, заказывая телефонный разговор, он приводил телефонисток в бешенство, отвечая на вопрос: "Фамилия?". И так продолжалось долго.

Доктор Спокойно посоветовал замечательное средство от измучившего меня коклюша: полет на санитарном открытом самолете. Мы с мамой летали сорок минут над городом, я все это время спала. После полета коклюш как рукой сняло.

attachment

09XILTON.JPG


ЭЛЕГИЯ

Р.Т. 1

Прости несносные стихи

За сумрак комнаты проклятый,

За лампы бред подслеповатый,

За подступ боли комковатый,

За стук в висок голубоватый

Полночной сорной чепухи,

Забудь летящие стихи.

Прости невзрачный их полет

От января и до апреля,

Круженье листьев в карусели,

Ложащийся на сердце лед,

Шум, нарастающий в метели

Словесной сорной шелухи,

Летите, юные стихи. 2

Не понял ты, куда вела,

Нас вырвав из толпы перронной,

Больничных коридоров мгла

Под синей лампочкой вагонной.

При свете тусклом не прочесть

Элегии провинциальной -

Затакт столбов, пейзажей жесть

И свет купе исповедальный.

To: squirrel@nowhere.com

11th January, 2003. 7:56 pm.

Приходили покупатели–математики: “Мы от виолончелиста Синельникова”. В руках у них был листочек в клетку со списком художников, против моей фамилии и фамилии Х. – галочки и написано “хор.”. Им понравился натюрморт на крыше - кувшин, кружка, яблоко, над ними радуга, все засыпано снегом. “Только не могли бы вы радугу переставить, хорошо бы ее под другим углом,” – попросили. "Только мы зайдем вначале к Х., он недалеко живет, сравним, подумаем и, может, вернемся. “Сompаrative shopping,” - подумала я. В конце концов, купили акварель и ушли. Странное чувство, когда расстаешься c картинкой, словно органы продаешь, сначала почку, потом печень. Надо признать, регенерация происходит быстро, как у одноклеточных.

На днях рисовала Гива-Царфатит. Делаю заставки к заголовкам Иерусалимского журнала. Вспомнила, как въехали в квартиру, это вторая наша съемная была. Гива-Царфатит в переводе с иврита — Французский холм. Из окна вид на Старый Город и гору Скопус, на шпиль Иерусалимского университета, на “карандашик” госпиталя Августа-Виктория. Папа попросил подвести его к окну со словами: “Покажи мне университет. Я ведь на него деньги в двадцать пятом году собирал”. Но папа был почти слеп и разглядеть университет не смог.

Папа был немощен, но он считал, что джентльмену полагается писать мемуары. Папин “метапель”( ты еще помнишь это слово, на иврите оно означает “няня”), старый ленинградец Матвей Исаакович Лукницкий, записал его воспоминания. Матвей был младше папы на пятнадцать лет, он очень горевал, когда папа умер. А через два месяца его самого задавил автобус, когда он переходил Кикар Давидку.

Из папиных воспоминаний:

“После гимназии я вступил в “Хасмонею”. Это латвийская студенческая корпорация. Ее главным идеологом был Жаботинский. Когда в сороковом году в Ригу вошли советские танки, многих активистов, в том числе старосту “Хасмонеи”, моего родственника, выслали в Сибирь ”.

Есть групповой снимок хасмонейцев с Жаботинским. Встреча состоялась в конвент-квартире хасмонейцев после спектакля “Габимы”. Фотографию, предмет папиной гордости, мы пересняли из парижского журнала “Рассвет”. Посылаю аттачментом. Папа – второй слева в верхнем ряду. Жаботинский – четвертый слева в нижнем ряду.

attachment

010.XASMONEJA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

12th January, 2003. 7:06 аm.

Тема окна меня не отпускает, пишется еще стихотворение. На ОКНО и романс написан (Полина и Светлана Айнбиндер выпустили диск “Русский романс в Иерусалиме”), и в антологии “Ориентация на местности” оно есть. Рисунок – вид из окна в Гило.

attachment 1


О К Н О

Окно мое с крестом посередине И. Елагин

С моим окном твое окно

Лучами переплетено.

Горит, как синее вино,

В корзинке из лучей оно.

С волшебной лампою венок

Сплетен из ливней и дорог.

Но вдаль уносят поезда

Окно из музыки и льда.

В вагоне вспомнится не раз

В оправе лиственной алмаз.

Но мне уже не суждено

Смотреть в глаза твои, окно.

И, как чернильное пятно,

Расплылось в памяти оно.

Тебе так много прощено,

Калитка в светлое окно.

Кому же ты посвящено,

В сияньи северном окно?

attachment 2

011VID IZ OKNA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

26th January, 2003. 9:12 pm.

SUBJECT:OSEL.ХRONIKA

Это уже что-то новое – осел-шахид. Позвонил М. Г., сказал, что они застряли в туннеле, на дороге Гуш-Цион - Иерусалим взрыв, взорвался осел со взрывчаткой. Я слышала грохот, закрыла окно. Вечером показали по телевизору обугленного ослика. Осел – мирное умное животное, у древних он символ мира, а конь – войны. Потому пророк въезжает в Иерусалим на белом осле. “Осел – хороший человек,” – говорил князь Мышкин. Раз уж вышла на “ослиную” тему: автомобиль Лизиной подруги Жени столкнулся с ослом, она чудом избежала аварии. Вышел хозяин, развел руками: “Что вы хотите – осел”. В аттачменте стихотворение.

attachment * * *

Так вот она, последняя чужбина,

Стихает ветер, кружится, кружит

На белых звездах желтый снег хамсина,

Сюда уже никто не позвонит.

И не узнает, что такое кров

И небо на столбах прожекторов.

To: squirrel@nowhere.com

28th January, 2003. 7:10 аm.

SUBJECT:VIDNAZHIVOPIS

Как-то в десятом классе я пришла в гости к приятелю в художественную студию. Удивилась, зачем рисовать такое: на столе стоял неопределенного цвета кувшин, серобурая ваза, грязно–белая гипсовая голова неизвестного римлянина, рядом группка пегих предметов, таких же беспородных дворняжек. На полу табуретка с налипшими комками грязи и масляной краски. Все было залито хмурой пасмурностью и напоминало недоделанный домоуправлением ремонт. Гипс был варваром, вытеснившим мрамор из парков, и связывался не с античностью, а со статуями спортсменов и пионеров возле клумб. В приложении стихи и старый рисунок – кружевной город.

attachment


ГОРОД

Нет цвета ржавее, чем алый.

Меня обнимают вновь

Черные руки каналов,

Вены моих городов.

Смотри, над крышами вечный

Есть город из городов

И лес, колтун бесконечный,

Прародина проводов.

Никто в том городе не был,

В лесу из воздетых рук,

Антенна - в твердое небо

Намертво вбитый крюк.

Там помнят земные песни,

Поют их, кому не лень,

Там свет - золотая плесень,

Которой покрылся день.

Но спутанные волокна,

Фальшивый зеленый цвет.

Планеты, дальше, чем окна

Его, во вселенной нет.

Он город – герой, над морем

Его развеяли прах,

Проросший сквозь солнце город

Люби до рези в глазах.

Люби, тебе доведется

Однажды проснуться там…

attachment

012GORODKRUZHEVN.JPG

To: squirrel@nowhere.com

2nd February, 2003. 7:00 pm.

Вчера был совсем летний день, поехали с С. и Р. в бассейн на Хар-а-Цофим, там из кафе вид с холма на Старый Город, и я рисовала золотой купол на голубом. Было хорошо и спокойно, но я привыкла побаиваться таких настроений. С покойным поэтом Леней Чертковым (он был старостой Мансарды в пятидесятые, его считают одним из основателей андерграунда) мы гуляли по пляжу в Юрмале, кажется, было 30 марта, погода стояла безмятежная, не по сезону теплая, 20 градусов. Лене скоро предстояла эмиграция. “Я как раз таких дней и такого настроения опасаюсь”, – сказал он. Чертков пережил арест, отсидел пять лет. Может, про один из таких дней он написал: “Я на вокзале был задержан за рукав”? На бензоколонке хозяин машины, заправлявшейся перед нами, сказал: “Включите радио”. Так мы узнали о гибели “Колумбии”, на борту которой был Илан Рамон.

Наверно, я не случайно сегодня о Черткове думала. Вспомнила рассказ Р. Когда–то Р. жил у Черткова в Питере. Он очень его почитал и называл мэтром. Тот обращался с ним строго, будил рано, в семь утра, и гнал заниматься в библиотеку и архив. Как–то Р. выторговал себе позднюю побудку (получил на ночь у Гены Шмакова только что появившийся “Курсив мой” Берберовой по-английски). Но наутро в шесть утра Чертков стал трясти его за плечо... – “Вставай! Космонавты погибли”. Сквозь сон Р. слышит: обнаружены на своих рабочих местах без признаков жизни… Андропов, Гришин, Демичев, Семичастный... (список членов Политбюро). Оказалось, читали подписи под некрологом - погиб экипаж “Союза-11” - космонавты Георгий Добровольский, Владислав Волков, Виктор Пацаев. Это было 30 июня 1971. У Черткова есть такая строчка: “Я забрел в чужой листопад”. Мое стихотворение, посвященное Черткову: “Мне припомнилось Подмосковье, осень, сад, обрызганный кровью, вспоминай того, кто не рад забрести в чужой листопад, свой чужим стал и неопрятным, превратился в трупные пятна, под подошвами вновь и вновь листопада желтая кровь, но огнями реклам туда осыпаются города, искры сыплются, звон, как встарь, осыпается твой фонарь”.

Посылаю еще стихотворение, оно связано с прошлогодним взрывом в кафе “Момент”:


ПИСЬМО

Ты понял, что радость

Всего лишь свечение слез,

И снег – это старость,

И лед – это старость,

И небо из рваных полос.

Ты понял, что горе

Лишь туч потолок навесной,

И звук это город,

И цвет это город,

И серость с прожилкой цветной. март 2002, у кафе “Момент”.

To: squirrel@nowhere.com

16th February, 2003. 8:30 am.

Сегодня – маленькое стихотворение.

attachment * * *

Прощания, ночной аэродром,

В рекламах изумруды да рубины

Казались то запекшимся костром,

То заживо сгорающей рябиной.

В проходах тесных тени подступали,

А к изголовью подступал асфальт,

И руки в дальней осени сплетались

И гладили кладбищенский базальт.

И нам расскажет голос незнакомый

Из тишины и зазеркалья луж

О том, как смерть все вымела из дому,

Из закоулков самых лучших душ.

To: squirrel@nowhere.com

26th February, 2003. 7:00 am.

SUBJECT:SNEG

Снег выпал в конце февраля – это редкость. Я и забыла, как это бывает, когда комната освещена снегом. В Ган Сакер выставка снежных баб. Победила баба сюрреалистическая, с перьями на голове. Если представить, что я предаюсь дикому занятию и составляю собственный частотный словарь, то снег у меня из самых частых слов. Снегопад здесь в диковинку, он быстро сменяется солнцем, зрение приписывает ему цвета залетной птицы. Мне кажется, в Иерусалиме иная порода снега, может, из-за обилия черных костюмов и шляп, резких контрастов. Он в пейзаже соседствует с розами и травой. В детстве меня поразил вид снега в мае. Огромные хлопья воспринимались как чудо, полное бликов весенней зелени и неба.

Не случайно, именно здесь, на Скопусе, привиделась картинка: радуга,

засыпанная снегом. Написала маслом несколько вариантов, и все не то. Радуга в Танахе — знамение завета между Б-гом и землею, она является Ною после потопа. У пророка Исайи сказано: “Если грехи ваши будут как багряное, как снег убелю”. Если смешать все цвета, получим белый, может, потому радуга в снегу? Снежные заносы здесь и радость, и стихийное бедствие, у многих старых строений обвалилась крыша, например, в Бикур Холиме, в отделении диализа, где лечится наш друг Боря. Двойная суть сказывается на оттенках снега, он вмиг становится водянистым, как тусклое стекло. Недаром в Библии снег несколько раз с проказой сравнивается.

В 92-м, в год нашего приезда, была невиданная метель, и я впервые увидела здесь длинную очередь. Это была очередь за фотопленкой.

В Гива-Царфатит я проснулась от резкого света. Весь двор был в сугробах, а на крыше соседнего дома, вровень с нашим окном (мы жили на последнем этаже) на белом фоне черные хасиды играли в снежки. В том же 92-м я с экскурсией была на горе Хермон на Голанских высотах. На Хермоне лыжный курорт, гора покрыта снегом всю зиму. К вершине ведет подвесная канатная дорога. Внезапно вагончик замер, и мы увидели кабинку, висящую над белой пропастью. В ней силуэт в черном, раскрыв книжку, безмолвно продолжал читать дорожную молитву.

В последнюю рижскую зиму наша десятилетняя дочь Поля написала:

“Кружатся в воздухе белые хлопья, играя, эти белые хлопья прилетели из самого рая, прилетели они ненадолго, лишь показаться, а потом улетят они снова, нельзя оставаться”.

И что там она увидела, окно выходило во двор-колодец?

На нее произвели впечатление мои полудетские стихи, написанные в десятом классе:

Будешь падать, самый белый, самый первый, самый смелый, все, что мучит нас и жжет, этим снегом заметет.

Она словно чувствовала, что прощается со снегом, во всяком случае с тем, андерсеновским, славянско-скандинавско-немецким. Рига почти на широте Стокгольма, там есть и белые ночи, и черные дни. После темных ноябрьских дней, когда кривая депрессий и самоубийств резко ползет вверх, вдруг белый цвет выходит из берегов, заливая все поле зрения. Северянам это половодье белого заменяет всю радугу южных красок.

attachment


С Н Е Г

Цвета синей, чем белый,

Представить себе не могу,

Мрак - в метели пробелы,

Живопись - кровь на снегу.

В какой же тюрьме приснится

К такой белизне побег,

Лыжня до самой границы,

Скроивший пространство снег.

Уйти в такую прозрачность,

В прохладные залы рек,

За Балтику, в свет и мрачность,

И кончить плохо, как снег.

Уйти в чертежи, в детали,

В походку и боль калек,

Уже традицией стало -

Дарить на прощанье снег.

Сойти с ума или спиться,

Как некто, друг, имярек

Иль под ноги подстелиться

Всякой дряни, как снег?

На снежной бабе жениться,

Прожить истуканом век,

Интригам у кружев учиться,

Как вечно учится снег.

To: squirrel@ nowhere.com

27th February, 2003. 8:15 am.

SUBJECT: ZHENJA LEVITIN

А вот еще в связи с хасидами, снежками и черным на белом. Мы как-то навещали Евгения Семеновича Левитина, известного искусствоведа, автора книг о Фаворском и Рембрандте, много лет проработавшего в Пушкинском музее на Волхонке. Ты его тоже знала. Мы с ним дружили в Иерусалиме. Здесь он провел последние годы жизни и умер в 1998. Поехали на автобусе в субботу вечером, в “моцей шабат”. Пустой автобус, только мы и несколько хасидов в черных пальто и шляпах. Выходят на нашей остановке около “таханы мерказит” (автовокзала). Несут завернутый в газету сверток. Мы впервые навещаем Е. Л. в этом месте, как найти, толком не знаем, они тогда скитались по съемным квартирам и часто переезжали. Почему–то все время инстинктивно следуем за темной тучкой хасидов на фоне сумерек. Наконец, находим многоквартирный корпус в начале улицы Яффо, напоминающий доходные дома, входим в лифт. Хасиды со свертком тоже. Нажимаем кнопку с номером этажа, они останавливаются перед той же квартирой. Е. Л. в Иерусалиме был лежачим больным и никакими знакомствами новыми не обзавелся. Нам точно не сюда, — решаем мы и ищем в соседнем подъезде, точно таком же. Но после долгих поисков возвращаемся, нажимаем на кнопку звонка. Входим в комнату, в которой темно от черных костюмов и шляп. Хасиды здесь. Что-то возбужденно обсуждают с женой Е. Л. и другом дома реставратором А. З. На столе лежит нечто, и все над ним склонились, как над младенцем. Один из хасидов говорит по-английски: “Купили холстик раннего Шагала в Канаде, дорого заплатили, двадцать тысяч долларов, принесли на атрибуцию”. Мы взглянули. Не видели ничего менее напоминавшего Шагала, чем этот покоробившийся кусок картона. Мутные, грязноватые краски. Пытаюсь вставить слово, но художников в таких случаях обычно не слушают. Иссахар Рыбак, – неуверенно говорит жена, Мане-Кац, — предполагает А. З. Наступает тишина. Выкатывают в коляске Е. Л., он сидит, как на троне, и должен сказать последнее слово. Все замерли. Е. Л. медленно произносит: “Это Шагал”. Хасиды счастливы. Заплатили и ушли.

Я спрашиваю Е. Л.: “Почему Вы так сказали?”

— Мне их жалко стало, они купили, радовались, — ответил он.

Е. Л попросил меня прочесть стихи. Надо выпустить книжку, — сказал. Книжку я еще успела ему подарить.

О нем (без имени) как о “первой ласточке”, “молодом, но умном и мрачном не по возрасту”, писала в воспоминаниях Н. Я. Мандельштам (а Ахматовой в 1961 г. писала о библиотеке “маленького Женички, которого я к вам приводила”). О нем уже написали воспоминания Анастасия Баранович-Поливанова и Елена Мурина.

Посылаю очередной вид Бейт-Джаллы, как обещала. И стихи “Деревьям”. На переднем плане тот самый знаменитый дом, из которого стреляют.

attachment

014BEIT-DZHALLA3.JPG


ДЕРЕВЬЯМ 1

Когда наряжают деревья,

Им ливни доходят до пят,

Но если хоронят деревья,

То люди, рождаясь, кричат.

Шагают калеки-деревья,

Протезами в окна стучат.

Но если срубают деревья,

То люди, как щепки, летят.

Не люди мы и не пейзажи,

Застыли для купли-продажи,

Стволы в целлофане дождя,

Деревьям, торчащим из скважин,

Измазанным нефтью и сажей,

Мы машем с небес, уходя.

Деревья, войска и колонны,

В боях поредевший отряд,

Но счастлив союз, заключенный

На свадьбе березы и клена,

И счастлив их лес облученный,

Тот лиственный, краснознаменный,

В котором свершался обряд.

To: squirrel@nowhere.com

1st March, 2003. 2:11pm.

Cегодня были в Бейт-Тихо. Тебе, кажется, по душе это место. По всему дому развешаны рисунки Анны Тихо. Иерусалим — трудная модель для художников. В живописи Иерусалима до сих пор нет. До недавнего времени, по крайней мере, не было. Давид Робертс не в счет, это этнографические акварели.

Химические цвета иерусалимского неба, общего с Мертвым Морем, ни с чем не сравнимы, на закатах небо грозное, как перед битвой. Говорят, редкостные цвета иерусалимского неба вызваны испарениями смолы, меди и никеля с Мертвого моря. Известно, что пейзаж погружен в небо, как в ванну, но никакая живопись не выдерживает кислотной мойки иерусалимского неба. Кстати, Мертвое море греки называли Асфальтовым, а асфальт – минеральной, или жидовской смолой. Безводному Иерусалиму даже море выпало асфальтовое. Соломоновы Пруды давно пересохли.

attachment

016PROMZONA1.JPG

1

На планете птичья перекличка.

Но осталась в памяти война

И деревьев светлая привычка

Шелестеть любимых имена.

Только этот лес на именины

Пригласить мы так и не смогли,

В небе шумно, день рожденья дыма,

Свечи зажжены вокруг земли. 2

И теперь мы инопланетяне,

На огни земного конфетти

Смотрим, как на сцены и экраны,

С перекрестков Млечного пути.

Что ж, как светофор невыносимый,

Навсегда зажгла зеленый свет

Та планета, парашют из дыма,

На которой тебе места нет.

To: squirrel@nowhere.com

2nd March, 2003. 6:01 am.

Хочу посоветоваться. Пишу в ИЖ преамбулу к рисункам Маши. Посмотри, пожалуйста, как редактор.

attachment Сусанна Черноброва


ЦВЕТ ИНТОНАЦИИ

Когда-то сама написала, что Иерусалима в живописи нет. Многие замахивались, но возвращались с полдороги, как герой сказки – если дойти до сути, то можно и погибнуть. Но все равно все пытаются его писать, и у современников попадаются удачи. Лучше всего Иерусалим понят черно-белой графикой Анны Тихо, где цвет в подтексте, ее царапающие поле зрения, цепляющиеся за поверхность листа колючки передают особое соединение городских огней и пустыни. Иерусалимский белый воздух на составляющие, как радуга, не раскладывается. Почти невозможно написать томление, невесомость, соединительную ткань, коллаген. Дело не только в том, что нет непрерывной культурной традиции, кишка тонка — Иерусалим написать. Но ведь и портретов Всевышнего тоже нет.

Но вот зашла в мастерскую к Маше и увидела свежий этюд. Наверно, то же самое чувствует энтомолог, поймав редчайший экземпляр бабочки в сачок. Он пойман, этот цвет–нецвет между красками, звук между нотами. А еще я не раз думала: почему она так медленно пишет? Сейчас редко кто пишет долго, спешат набрать количество легких и быстрых листов, коллекционируют холсты. Еще и рынок диктует такую спешку. Хотя самих художников всегда смущает быстрота и легкость написанного. Сколько раз я слышала: красиво, но мне было подозрительно легко. Казалось, холст закончен, и ей советуют оставить, не портить, но она все наращивает засохшие слои краски. На картине постепенно нарастает ноздреватая корка, ее толщина - временная координата. Масло на холстах походит на пористое тесто, на них кишит фиолетовыми, малиновыми дождевыми червями губчатое тело, ноздреватое месиво вздымается, как на дрожжах. Под поверхностью картин идет броуновское брожение, шевеление. Ее холсты трехмерны, как скульптуры. Наверно, ей нужно, чтоб холст дозрел и содержал бы внутри настой времени. Ее холсты всегда тяжелые, их трудно поднять, они полны пространством и временем. Еще, наверно, ей важно, чтоб работа добрала вес, или энергию по эйнштейновскому закону.

To: squirrel@nowhere.com

4thMarch, 2003. 6:42 pm.

Вчера в Гило слышала знакомые звуки выстрелов, но меня уверяли, что это арабская свадьба. Непонятно только, кого с кем.

To: author@gmail.com

Natasha wrote:

Помнишь, была такая пьеса Виктора Славкина о семье, которая живет в тире?

Да. Семья, доведенная жилищным кризисом и коммуналками, получила от местных властей жилплощадь в тире – до обеда вроде нормальная квартира и жить можно, а вечером надо ходить, согнувшись в три погибели. Словно подчиняясь слову гибель. Как раз на днях увидела по телевизору сцену из спектакля “Плохая квартира”, оказалось, сейчас его ставит Леонид Хаит в тель-авивском “Бейт-Барбуре”.

To: squirrel@ nowhere.com

5th March, 2003. 3:10 pm.

Гуляла с гостями, К. и Ч. Гостей всегда привожу в Бейт-Тихо — из старейших домов города, двойник тех, что построил создатель иерусалимского стиля Конрад Шик. Похож на крепость, на небольшой замок с привидениями. Знаешь ли ты, что у врача-офтальмолога Тихо в 30-е годы собирались интеллигентные немецкие евреи, “йеке”, как их здесь называют. Здесь бывали философы Мартин Бубер и Гершон Шолем, поэтесса Эльзе Ласкер-Шюлер. Как раз на днях была в иерусалимском музее на выставке Шагала, увидела старую фотографию: Шагал и Анна Тихо. Анна Тихо поняла, что Иерусалиму сродни бесцветная графика, потому у нее пустынный чертополох, лопухи, каменоломни среди полыни, растрепанные перекати-поле и колючая проволока кустарников, дикие травы, арабские дома, издали напоминающие голые черепа. Иерусалим - само время, а время цвета не имеет. Сразу врезались в память корни деревьев, вцепившиеся в бумагу, кустарник, прорастающий сквозь поверхность листа и царапающий поле зрения. У Анны Тихо камни, как фасоль, сухой пейзаж морщинистый без грима, а в Мертвом Море радужная соль, солончаки под следом пилигрима. Сейчас спешу в ульпан, письмо допишу завтра. В приложении старый рисунок “Роща”.

attachment

017roshсha.jpg

144K Просмотреть Загрузить

To: squirrel@nowhere.com

5th March, 2003. 5:41 pm.

Раз у меня сбылась мечта: я очутилась в Венеции. Приехав из пустыни, я, казалось, дорвалась до воды. Но там я думала об Иерусалиме. Вроде они антиподы. В безводном Иерусалиме мне часто виделась Венеция. Под ней узенькая полоска земли, как подпись под текстом. Такой я ее увидела впервые, высунувшись из окна поезда Падуя — Венеция. Был ливень, вода снизу и сверху, возведенная в степень, окружала город со всех сторон, зигзаг молнии освещал шпили.

Мне даже чудилось, что два города-побратима смотрятся друг в друга, как в отражения. Там город и вода, здесь — город и песок. На прогулках по Гило и Гива Царфатит я страдала от жажды, чудилась река, набережная. Но это был мираж на горизонте, хамсинный воздух над “вади” горбился, собирался в складки, то распускался парусом, то проваливался впадинами, барханные волны прикидывались водой. Осенило, что и вода, и песок - символы времени, подумала про песочные часы и водяные мельницы, лить воду на мельницу, перемелется… Для меня Иерусалим словно Венеция пунктиром, и дворцы на Дерех Хеврон похожи на палаццо мавританскими арками. У кладбищ обоих городов тоже есть сходство, и в гербах по льву.

Посылаю стихи. И очередной иерусалимский рисунок.

attachment

017VID NA BEIT-DZHALU.JPG

To: squirrel@nowhere.com

5th March, 2003. 8:11 pm.

5 марта - день смерти Ахматовой, Сталина и Прокофьева. Мы стараемся в этот день посидеть с друзьями, еще ни одного раза не пропустили. В день смерти Сталина я была в первом классе, маме не пришло в голову спороть белые манжеты на моей форме. Меня встретил хор зареванных учительниц, поносивших мою маму. Вторили им мои одноклассницы. Такой промах тогда мог дорого обойтись. Я чувствовала, что мои родители, слушая бюллетени, переглядывались и выглядели не слишком расстроенными. А когда дошло до дыханья Чейн-Стокса, и вовсе повеселели.

Р.: А моя тетя Гинда сказала: “Гепейгерт. Блутигер фотер”. Сдох. Кровавый отец.

attachment * * *

А город уцелел, он отлежался в луже,

Разбился на осколки в небе надо мной,

Он ранен в свою тень, он в контур свой контужен,

И потому поплыл, качая шар земной.

Был уровень воды критической отметки,

Но город спит в воде, он сделал все дела,

Зачем скользит он вдоль меридианной сетки,

И тень его антенн на наш карниз легла.

С Дозорной ли горы иль Бастионной Горки,

Оптический прицел наводит сон на явь,

Бинокль ставит крест на башне дальнозоркой,

Но город цел и к нам он доберется вплавь.

To: squirrel@nowhere.com

20th March, 2003. 5:41 pm.

Не писала неделю, потому что переводила фильм. Ночью началась война.

Вечером были у Лесскисов на Пуриме. Приехали домой на рассвете, включили телевизор и увидели ракетный обстрел Багдада. Странные фильмы смотрим в наше время, убийство в прямом эфире. Понимаешь точность выражения “театр военных действий”. Вскрыли противогазы. Семь человек вкололи себе атропин. Так поняли распоряжение службы тыла примерить противогазы.

А вот тебе еще рисунок. Узнаешь нашего общего знакомого, Женю Рейна?

Была такая запомнившаяся поездка литераторов в кибуц в 2000 году, когда приезжал Женя. Помню там Сару Погреб, Светлану Шенбрунн, Игоря, Розу и Сеню, Риту Бальмину, Дину Рубину и Борю Карафелова,Тамару Дубину, Аркадия Хаенко, уже покойного, описавшего тогда эти два дня...

Женя читал стихи: “Никому я не пара, никому не ровня, человеком из бара я считаю себя”... Он давно знает Сару Погреб и высоко ценит ее как поэта. Помню, он процитировал тогда Пастернака, сказав, что Сара “сумела навязать себя эпохе”. “Слушай, Сара”, – так Женя начал свое чтение. Он посвятил его ей. В издательстве “Гешарим”, надеюсь, скоро выйдет новая книжка Сары – “Ариэль”.

attachment

018REIN.JPG

To: squirrel@ nowhere.com

26th March, 2003. 7:22 pm.

Никак не могу уйти от темы “Иерусалим и живопись”.

В хамсины Иерусалим пухнет, наливается желтым. В остальные дни воздух его плотно-белый, словно это не газ вовсе, что тоже роднит Иерусалим со снегом. Только зрачки кондиционеров нарушают это половодье белого. Из-за них дома вблизи кажутся пучеглазыми. Иерусалим лишен урбанистической закваски, она ему и не нужна. Причина, наверно, - отсутствие воды, невозможно же без жидкости кипение и бурление. И живопись строится на воде, на то она и живопись – живое письмо. Задача написать Иерусалим цветом по сложности, по-моему, приближается к квадратуре круга. Нечто подобное происходит в гомеопатии. Не случайно ее называют лечением водой. Чем многократнее разведение водой - тем действенней лекарство. Лишь в последние годы физика воды вроде нашла этому объяснение. Вода - жидкий кристалл, обладающий памятью: при растворении вещества и встряхивании молекулы воды выстраиваются в строгом “кластерном” порядке, как гранки книги. Молекулы воды играют роль матриц, на которых печатается информация и многократно тиражируется. Так и в пейзаже. Капельки воды, взвешенные в воздухе, разбрызгивают цвет, отражают его, размножают, разбрасывают миллионы рефлексов, бликов и солнечных зайчиков. Может, в отсутствии воды разгадка и иерусалимского синдрома? По словам психиатра К., до девяноста “Мессий” в сезон проходят через их клинику. Посылаю тебе первое стихотворение из цикла “Марина”, а всего в нем их десять.

To squirrel@nowhere.com

26th March, 2003. 8:45 pm.

NATASHA WROTE:

Откуда пролилось так много воды?

В аттачменте еще вариации на тему кошки Вили. У ветеринара она записана: “Тименчик Вилла”.

attachment

019VILIA.JPG


МАРИНА 1

Мне снилось,что ветер

Мосты раскачал,

Нас море пришло

Проводить на вокзал.

Об окна вагонные

Бьется прибой,

И море с перрона

Нам машет волной.

И рельсы ручьями

За талой водой,

И ты вместе с ними,

И я за тобой.

В стаканах дорожное

Плещет вино,

Ты понял, что попросту

Море пьяно.

С похмелья подумал:

В пути есть питье,

Не выпить бы залпом

Все море своё.

Зеленый и красный

И синий глоток,

Но море, как тормоз,

Вцепилось в песок.

To: squirrel@nowhere.com

27th March, 2003. 2:40 pm.

Сегодня побывали на папиной могиле. Кладбище видно издалека, оно парит в облаках среди птиц, горных орлов. Подлетаешь к нему на машине, и, вроде, оказываешься не на могиле, а на том свете. Очертания Гиват-Шауля не похожи ни на одно место в мире, разве только на “Остров Мертвых” Беклина. Еще венецианский Сан-Микеле вспоминается. Те же кипарисы над оградой, только вместо волн барханы. И вокруг песок, вода Иерусалима. Я написала цикл “Пустыня и море”, а после прочитала у Адина Штейнзальца, что еще одна черта роднит пустыню и море: нет пресной воды. Хар-а-Менухот летает, Сан-Микеле плывет, и там и здесь связь с землей ослаблена, эфемерна.

Мы плыли на вапоретто, вдруг перед глазами крупным планом воткнутая прямо в волны табличка “Cimitero”. Гондола с похоронной процессией приближалась к часовне, гроб висел в воздухе, вплывал прямо из пучины в ворота. Это же “Остров Мертвых”, подумали мы почти одновременно. Репродукция Беклина висела во всех гостиных начала прошлого века, в приемных дантистов, связываясь в сознании “с ворохами старых ‘Нив”.

Помнишь, у Тэффи даже есть на эту тему рассказ. По ее словам, если в доме не висит Беклин, то в лучшем случае это значит, что люди только что переехали и не успели устроиться или переезжают, и он уже упакован, но чаще отсутствие его знаменует семейную драму или полный крах, когда люди уже ни на что не обращают внимания.

Наверно, стремление быть похороненным в Венеции или Иерусалиме — это желание идти до конца, пусть и смерть возведется в степень, пусть могила растворится в воде или растает в воздухе. По словам Бродского, лучшие стихи те, что похожи на время, как вода и песок. Вода для него — начало всех начал, но и “концы в воду” тоже… Может, Сан-Микеле кому-то заменил землю обетованную. Сюзен Зонтаг заметила, что Венеция – идеальное место для могилы Бродского, поскольку Венеция нигде.

Хотела еще добавить, что могилу, ради которой мы стремились на остров, мы так и не нашли, обыскав всю греческо-православную часть, хотя мой спутник — знаток эмигрантских кладбищ. Искали где-то около Дягилева и Стравинского, помня про “тот канал, куда Стравинский поканал”. Потом оказалось, что могила в протестантской стороне. Народная тропа еще не была тогда протоптана, не было и указателя, как к Эзре Паунду.

Вот второе стихотворение из “Марины”.


МАРИНА 2

Спешат паруса

В полотняную ширь,

Там климат суровый,

Морская Сибирь.

В ночи паруса,

Словно листья, шуршат,

Но волнам не нужен

Морской листопад,

Наполнены трюмы,

Плывут корабли

В морскую могилу

Насыпать земли.

Сажает никто

В корабельную тень,

В морскую небесность

Земную сирень.

И ветку втыкает

В газон водяной,

И море шуршит

Затонувшей листвой.

attachment

020MASLICHNAJAGORA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

28th March, 2003. 5:12 am.

SUBJECT:VOENNOE PISMO

Пересылаю по твоей просьбе старое письмо.

To: squirrel@nowhere.com

9th December, 2001. 8:25 pm.

SUBJECT:NEMETSKAJA RABOTA

...Прямо над окном кабинета на наружной стене обнаружили дырку. Она большая, правильной круглой формы, похожа на глазок, в котором видно нехорошее. Военный эксперт заключил: “Это что-то крупное, ноль-пять.” Бронированные окна нам поставили больше года назад. Когда они закрыты, то глушат все звуки. Во всяком случае, стало намного теплее. Наверно, это лучшие окна в Израиле, добротные, двойные рамы, делали их, говорят, в Германии. “Немецкая работа” (Гоголь). Поля : “Не знаю, как от войны, от погоды помогает”.

У нас есть сосед родом из Риги по фамилии Стекольщик. Он пришел растерянный: “Мы теперь можем прозевать стрельбу, не слышим.” Он же как-то проронил, глядя в пролет на дома Бейт-Джаллы: “Эти не продадут”. Что имел в виду, не знаю. Понимали, что стреляют не холостыми, но страха не было.

К соседке с пятого этажа Жаннет пуля залетела в салон. Ее друзья по работе, операторы (она работает на телевидении) пришли об этом делать сюжет (в эфир не пустили), рассматривали дом и обнаружили, что стены изрешечены пулями.

А мы считали, что до нас пули не долетают.

– …Это не у нас, это в двухстах метрах от нас, – объясняла я по телефону.

– Что такое 200 метров! – отвечали мне.

Свойство человека – думать, что опасность не рядом с домом, далеко. Даже двести метров – далеко. Это не на нашей улице, на соседней. Это не в нашем дворе, в соседнем. Это не в нашу квартиру, это в ту, на пятом этаже. Затем: это же не в окно влетела пуля, в стенку над окном, а в окно – маловероятно, мы на земле, “карке”, мы ниже уровня. Затем: ну влетела в салон, но попала в стенку, а в человека – маловероятно. Человек все время двигается, а стреляют же неприцельно, и вероятность пострадать даже меньше, чем попасть в автомобильную аварию... Наверно, это и есть логика военного времени.

Ю. М. Лотман говорил, что помнит всю войну, день за днем. В лекциях часто ссылался на случаи из армейского быта. Бесполезно и жизненно опасно размышлять об исходе сражения, а надо думать только, как перебежать от кустика к кустику.

To: squirrel@nowhere.com

29th March, 2003. 7:15 pm.

Стихотворение написано в дни обстрелов Гило. Были не только пули, но и мины. Раз ночью дом затрясся, нас разбудил разрыв мины. Во всем доме одновременно заплакали дети. Поля проснулась и сказала: “Ну, под пули я еще могу спать, но под бомбы – нет“. На следующий день уехала к другу в Хайфу.

attachment


КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Просит ветра слой и бурана пласт:

Удержись на мне, я наст.

Просит море из светозвезд:

Не гуляй по мне, я погост.

Просят кладбища из-подо льда:

Не ступайте по нам, мы города.

В роще в Меллужи поросль поет, шурша:

Не обманывай нас, мы душа.

Просит звук: не пой меня, я крик,

Не любуйся мной, я старик.

Просит куст, надо мной распростерт:

Не тряси меня, я мертв.

По занавеске гуляет горсть:

Ты не бойся меня, я гость.

В Гило колыбельную хор ветвей пел:

Не засыпай под меня, я расстрел.

To: squirrel@nowhere.com

31st March, 2003. 7:22 pm.

Пересылаю еще:

To: squirrel@nowhere.com

15th February, 2001. 7:00 pm.

SUBJECT:NEMEТSKAIA RABOTA

Рабочие, ставившие бронированные окна, рассказывали: мы несем раму втроем по двору, по этой вот лестнице, а пули свистят. На эту лестницу, под арку мы выходили покурить, считая это место безопасным. Отсюда хорошо видны светящиеся траектории пуль, пустырь и звезды. Один раз в Лондоне ты даже раньше нас узнавала про обстрел. Как-то пальба застала нас во дворе, когда мы выгружали из багажника продукты.

Вокруг говорят о войне с Ираком. Противогазы мы нечаянно выбросили при ремонте, теперь надо раздобывать. Вспомнила рассказ нашего друга Ю. Г., уже покойного: “Моя мама в противогазе чистила лук. Одно из моих первых детских воспоминаний: мама на коммунальной кухне в Москве в противогазе чистит лук”.

В аттачменте еще стихи про Гило и очередная “химера”.

attachment * * *

В прозрачной туче - стекловолокне

Зависла серость, белизна промокла,

Сгустились краски в солнечном пятне,

Пробившем бронированные окна.

И так хотелось рисовать сирень,

Стакан граненый, пустоту конверта,

Одну, лучом разрушенную, тень,

Оттенки бездны по краям мольберта.

attachment

021XIMERA.JPG

75K Просмотреть как HTML Открыть как документ Google Загрузить

To: squirrel@nowhere.com

31st March, 2003. 19:25рm.

Вместо нового письма еще одно неотосланное старое письмо. Пересылаю, чтобы переписка не заглохла.

To: squirrel@nowhere.com

1st December, 2001. 6:14 рm.

SUBJECT:NEOTOSLANNOE PISMO

Пригодилось, что в квартире два выхода. А мы еще хотели закрыть черный ход книжными шкафами, не думая, что дверь - стратегический объект. Пробирались к дому проходными дворами, о которых и не подозревали, прожив семь лет. Не хотелось парковаться напротив Бейт-Джаллы. Сосед Стекольщик, глядя на нас, проронил: недвижимость потеряна, надо хотя бы движимость сохранить. Паркуемся по-военному? – спросил он.

Ты спрашивала, как мы проводим вечера обстрелов? Л. посоветовала читать Акунина, он под стрельбу хорошо пошел. Наутро все забывается, стирается, как файл из компьютера. Обычное времяпровождение не героизм, человек не может долго быть в неестественном состоянии, как не может быть все время рвота. Как-то припарковались у магазина, это за два квартала от дома, и вдруг услышали мяуканье, Виля нас и там встретила. Я считаю, она заслужила рисунок, который в аттачменте посылаю. Мои иерусалимские городские рисунки не похожи на cтарые, “визионерские”. Но хочется послать и такой.

attachment

022OSENNII KONCERT.JPG

attachment 2

023KOSHKAVILIA.JPG

To: squirrel@nowhere.сom

1nd April, 2003. 2:12 pm.

В интернете поисковая система Яндекс спятила. Я задаю “Рига еврейская cоциалистическая партия”, а меня спрашивают: Может, вы хотите найти ‘реверсия боевитая песчанистая комнатушка”? Я задаю чуть иначе: “Рига бунд пресса”, а мне в ответ: может, вам нужно “боевитая песчанистая комнатушка сферотеки”? В следующий раз мне была предложена “дружеская неструктурная культяпка”. Потом вспомнила про первое апреля. В приложении рисунок: Рига, улица Суворова.

attachment

024ULICA SUVOROVA.JPG

175K Просмотреть как HTML Открыть как документ Google Загрузить

To: squirrel@nowhere.com

2nd April, 2003. 4:35 pm.

SUBJECT:NEOTOSLANNOE PISMO

У нас полетел жесткий диск. Не все, как всегда, было скопировано. Сейчас Володя Лесскис помогает спасти содержимое. Какие-то старые письма у меня распечатаны, пересылаю тебе для сохранности в сообщество www.virtual@nowhere.com.

attachment

15th November, 2001. 7:15 am.

SUBJECT:INTIFADA

Когда встречали 2000 год, со двора видели салют над Бейт-Лехемом, потом 28 сентября праздновали Рош ха-Шану, и напрасно мы произнесли вслух, что мы удачливое поколение, без войны, счастливее родителей, смогли повидать мир, увидели, как некая власть накрылась медным тазом и т. д.

Не успели мы все наши удачи перечислить, как на следующий же день вдруг захлопало, заухало, закычело, загрохотало. Поначалу мы выключали свет, как нам велели. Потом поняли, что так страшнее, и света не гасили. Во время первого обстрела мы испугались, нам показалось, что пулемет строчит прямо в квартиру и вот-вот прошьет стальную дверь, за которой мы стояли. Оказалось, это пулемет ЦАХАЛа, установленный на крыше.

После одного из первых обстрелов включили телевизор. Звучало фортепиано, шел фильм о Рихтере. То – звуки, и это звуки… Эти звериные рыканья, хрюканья, хряканья, рыгания, это сопение неведомого дракона, под непременный собачий лай, не смеют называться звуками. Пространство вместо прозрачного стало каким-то промышленным, словно составилось из гаек, подшипников, цепных передач, в нем заворочался невидимый зверь.

Нам велели сидеть в комнате, где окна выходят не на деревню. У нас только ванная такая, остальная квартира, словно веранда, обращенная всеми стеклами к Бейт-Джалле. Но перед нами ряды домов, опасность представлял только пролет. Мимо окон быстро проходили, пригнувшись, к микроволновой печке у окна я подбегала на секунду вставить тарелку и тут же отбегала. Походило на метание диска.

Осада церкви Рождества происходила в пяти минутах езды от нас, мы в двух шагах от котла, в котором варятся войны. И так странно было подходить в плите, совершать обыденные движения, ставить собственный котелок, зажигать конфорку, варить кофе.

Чтоб отвлечься, старалась вспоминать хорошее. Мы ездили с гостями на экскурсию к Иордану, месту крещения. И я увидела: коричневые негры стояли в белых одеждах в изумрудной воде и пели. Вода была ярче, чем в Венеции на канале Гранде.

To: squirrel@nowhere.com

6th April, 2003. 6:22 am.

SUBJECT:STARIE PISMA

В приложении посылаю старые письма.

attachment

5th December, 2001. 3:15 am.

SUBJECT:INTIFADA

Научились различать автоматные и пулеметные очереди, одиночные выстрелы из легкого стрелкового оружия "Калашников". Вечерами на небе появлялись радужные пучки линий, похожие на букеты из разноцветной проволоки. Напоминало картинку Клее, но это были трассирующие пули. Они то сбегались, то разбегались, то пересекались, то летели параллельно. Скорее на Миро похоже. Даже занятно было следить, как, превращаясь в обычный салют, они падали в парк. Как-то в первые дни интифады я выглянула в сад, по траве катался огненный пузырь с волосами. Шаровая молния – подумала я.

– А может, окурок?

– Это шальная пуля, – объяснили мне.

– Что, понюхали пороху? – спросил сосед Стекольщик.

В приложении очередные иерусалимские стихи:

attachment 1 * * *

На выцветшем неясном снимке

Голубоватость, желтизна,

Штрихи с полосками в обнимку,

И белый свет в крови пятна.

Твой путь от дома до больницы,

С горы Масличной город твой,

Он весь в заплаканных ресницах

И бликах третьей мировой.

Развал на море и на суше,

И все-таки хотелось жить,

И все засвеченные души

На негативах проявить.

attachment 2


Г И Л О, 2001

Ты с пригорка следи, как уходит никто в никуда,

Ты, простая мишень на окраине звездного неба,

Город цвет потерял, стал бесцветным, как все города,

Где есть тюрьмы, и лепят скульптуры из серого хлеба.

“Но в газету, на радио, только бы среди людей

И поменьше в Гило, где все строят забор за забором”,

Ну а город, он видывал тоже разливы таких площадей,

А закончился вдруг тупиком и стеной, коридором.

Не горюй, не грусти, быть прохожим великая честь,

Слыть безглавым пятном и казаться безрукою кляксой,

Образ мыслей обычен, соблазн, наверное, есть

Под письмом подписать “Будний день интифады Эль Акса”.

Снова белый Субару поставил сосед поперек,

Он один из сугробов, что ветер наносит с разбегу,

То ли туча искрит, то ли тает зависший снежок,

И мы видим, что даже у пуль траектория снега.

Я рисую в блокноте, и кажется, кружатся все:

И пустырь, и турист, заштрихованный клубами пыли,

Вместе с ними кружит монастырь на хевронском шоссе

И оливы, они между войнами счастливы были.

To: squirrel@nowhere.com

7th April, 2003. 8:27 am.

Привет! Во вторник была песчаная буря, у меня аллергия, слезы, насморк.

mailto: authorl@nowhere.com

Natasha wrote:

НН. проходила тест на аллергию. Долго искали аллерген, им оказалась “перхоть лошади”.

Песок для меня вроде перхоти лошади.

To: squirrel@nowhere.com

8th April, 2003. 10:20 am.

Еще старое неотосланное письмо:

Forwarded message from: author@nowhere.com

mailto: squirrel@nowhere.com

5th November, 2001. 7:12 am.

Как-то Поля сказала: “Приличные люди раньше шести вечера не стреляют, схожу-ка я в маколет”. Маколет – маленький магазин, на всякий случай перевожу, вдруг ты забыла иврит. Магазинчик как раз напротив улицы Анафа. Через пять минут началась пальба. Пришлось ей бежать назад проходными дворами. У нас переночевал давний рижский знакомый. Он журналист, Читаю потом в латвийской прессе: “Сусанна посылает дочку в магазин: “Ты не иди, ты ползи. Смотри, не порви колготки”. Не было такого.

Улицу Анафa, полюбившуюся туристам, называем “Anafa street”,и еще “Цомет танким” в отличие от “Цомет банким” (цомет – перекресток).

Страх порою обратно пропорционален расстоянию до места опасности. Любопытство пересиливает. Наш сосед С. оказался любителем батальных сцен: “Я, как начинается стрельба, сразу беру бинокль, и к окну”. У него с пятого этажа как на ладони и Бейт-Джалла, и Бейт-Лехем, оказывается, совсем рядом, на расстоянии 500 метров, красивый дом-ларчик с башенками и красной черепичной крышей, из которого чаще всего стреляют.

Интересно, что в нем было раньше: странноприимный дом, гостиница для паломников? Трудно представить, что в нем сейчас кто-нибудь живет.

Как ни странно, приезжает довольно много туристских автобусов. Оказывается, есть даже выражение “disaster tourism”. Нашему другу в качестве лекарства от депрессии врач посоветовал ежевечерние прогулки – в Гило целебный чистый горный воздух, как на “Волшебной Горе” Томаса Манна.

Выйдя с женой на “терренкур”, они у супермаркета увидели сказочный фейерверк. Это был град трассирующих пуль, мегафон всех прохожих попросил лечь на асфальт.

attachment * * *

Но если ты со мной опять,

То реки обратятся вспять,

И вихрь, сплетая провода,

Ударит оземь города.

Но если ты опять со мной,

То вальс подхватит шар земной,

И шар земной я прогрызу,

И из могилы приползу.

У ног твоих, забыв про смерть,

Я буду виться, словно червь,

Молить - ну только наступи,

Просить - ну только раздави.

Но только ты не человек,

Предплечья – ветви, тело – снег,

Сплетенье солнечное вен,

Слезоточивый газ взамен

Дыханья, силуэт-камыш,

Как сотни маршей, грянет тишь.

To: squirrel@nowhere.com

10th April, 2003. 1:08 рm.

SUBJECT:RANGOLI I DATO IZ 32 AVTOBUSA

Утром рисовала на пустыре и снова встретила Дато. Помнишь, я тебе рассказывала про Дато из 32-го автобуса? Он слепил у меня на глазах несколько зверушек, тут же смял их ладонью. В ответ на мои комплименты он снова грустно сказал: “Да, все говорят: талант. А где деньги?” К сожалению, появление скульптурок Дато в аттачменте невозможно по законам жанра, им же созданным. Они исчезают прежде, чем появляются.

Гр. сделал о Дато репортаж по РТВ. Только он не Дато, а на самом деле Шота. Отметил в его работах параджановские мотивы. Особенно запомнился кадр: Дато сминает огромной лапой только что созданного зверька. Как Гулливер лилипута. Гр. удалось спасти от уничтожения козла, и он теперь стоит на полке.

Дато, наверно, тоже и трудоголик, и лентяй. Его облик вызывает в памяти ранголи, индийские рисунки цветным порошком на земле, а иногда и на воде. Мимолетные орнаменты сдуваются ветром.

Познакомились мы в 32-ом автобусе. Заметив у меня руках тетрадь с рисунками, он подсел на соседнее сиденье: "Я — художник". На ладони куски дешевого цветного пластилина, такой продается в магазинах игрушек. Сейчас покажу. Что слепить? Собачку. Пожалуйста. За секунду комок превратился в таксу. Ладонь тут же смяла ее. Разминаются вместе красный, синий, зеленый кусочки, возникает павлин с хвостом. Из комка вмиг делается конь, коня сменяет козел, после козла возникает красный бык. Дато достает кусочек синего пластилина и прилепляет разъяренные выпученные глаза, вылезающие из орбит. Быка вытеснила сова, двоим на ладони места нет. Статуэтки разлетаются радужным веером, как голуби в цирке из-под платка фокусника, вмиг становясь воспоминаниями. Из самого статичного — из скульптуры возникает кино. Причина варварства вполне рутинная. Негде хранить зверушек. “Жена не разрешает, говорит, ты нас кормить перестанешь. Мольберт, краски, кисти выбросила, я даже разводиться хотел. Я менялой на рынке работаю”. “Талант, самородок,”- говорят пассажиры, единственные посетители вернисажа. “Да, а где деньги?” — отвечает Дато. Пока он лепит, проносятся картинки “раскрутки”: галерейщики, статьи, музеи, карьера, располневшие, отлитые в форму, сытые зверьки. Словно вышли замуж и подурнели. Городского сумасшедшего из 32 автобуса больше нет. Ему совсем не жаль уничтожать видения, лопающиеся с легкостью мыльных пузырей. Труда в этот антитираж почти не вложено. В Японии есть традиция: достигая известности, художник меняет имя и исчезает.

To: squirrel@nowhere.com

10th April, 2003. 5:20 рm.

SUBJECT: POKOLENIE,KOTOROGO NET

Мне давно хотелось написать тебе о моем отце и его друзьях. О самых обычных, незнаменитых людях. О знаменитых напишут без меня. Не хочется произносить высокопарные слова, как “моральный долг”, но ощущаю что-то вроде того. Обычное, может, самое важное и есть. В последние годы у нас, увы, было много дней траура. И раввины, и священники в эти дни говорили одно: "Отдельный человек смертен. Надежда на бессмертие есть только у общины” (кагал по древнееврейски). Община, в основном, состоит из людей обыкновенных”.

Больше нет людей такой породы, к которым меня так тянуло в детстве. Они исчезли, вымерли, как биологический вид. Рига без них куда беднее, провинциальней, что ли. Люди такого толка жили на стыке культур, исчез сам стык, сгинули и они. Их называли русско-еврейско-немецкие европейцы.

Ни в Латвии, ни в Восточной Европе их не найдешь. Они ушли, не оставив завещания, написано о них мало.

Их дети родились в сороковые – пятидесятые. Даже редкие уцелевшие из них, как правило, уже не учили наследников европейским языкам. В детстве, по крайней мере. Время было еще сталинское, опасно было знать языки и растить агентов иностранных разведок. Детям не позволяют шумно играть, если за стенкой лежит тяжелобольной. Вот они и жили тихо, вполнакала, собственные знания тоже скрывали, как какое-нибудь парижское или пражское студенческое прошлое. Еще, чего доброго, шпионаж пришьют. Ответом на время были коллективный летаргический сон, заговор молчания, замаскированная забастовка. Увы, я разговорилась, в одно письмо никак не уложусь. Завтра продолжу.

attachment

028VIDNAIRODION.JPG


ДЕРЕВЬЯМ 2

Все сточные воды сварливы,

Их мутный весенний набег

Ты помнишь, на негативе

Чернел непроявленный снег.

И радости нет беспредельней –

Под деревом насмерть стоять,

Но ствол, но канат корабельный,

Заплакать, прижаться, обнять.

И голос из рощи размерен,

И эхо талантливей слов,

Не умер, я просто растерян,

Я слеплен из черных снегов.

To: squirrel@ nowhere.com

11st April, 2003. 9:15 am.

SUBJECT: O PROSHLOM

Для воспитанников Хаскалы побег из черты оседлости был заветной мечтой. Леона Соломоновича Розенталя в Одессе готовили для работы в лавке, но он говорил, что будет учиться даже из-под прилавка.

В их кругу был культ образования. Самое характерное в этих немолодых людях– они студенты. Рижские, пражские, берлинские, парижские вечные студенты. Учились часто за границей - Ульманис в Латвии ввел негласные процентные нормы. Даже тип юмора был университетский. Папа, бывало, когда сердился на Р., говорил: “Рома, я не ваш студент”. Собираясь, они шумели, как бурши, и всегда пели гимн “Гаудеамус” и прочий студенческий фольклор. А я боялась, что придут соседи–алкоголики. Леон Розенталь озаглавил свои записки “Воспоминания старого филистера”: “Этому беззаботному времени приходил конец, когда студент превращался в филистера - так в балтийских странах было принято называть окончившего университет. Обычное значение этого слова малопривлекательно, но балтийская традиция придала ему другое звучание,” – писал он в Вестнике рижской еврейской общины.

To: squirrel@nowhere.com

20th April, 2003. 2:10 рm.

SUBJECT: VZRIV

Ловлю себя на том, что порою ищу повод сесть в автобус. Из окна автобуса хороший обзор, с высоты в пол–этажа лучше, чем из машины. Иерусалимский поэт Женя Сошкин написал: “Ты спишь в колыбельном троллейбусе на пол-этажа от земли”. И заметки в автобусе дописывала, и стихи, и рисовать приcпособилась, даже не очень трясет. Время в коротком путешествии в невесомости, пассажир безбытен и свободен. Хотя признание в любви к автобусам в Иерусалиме звучит странно.

Это было почти год назад, 18 июня в деревне Бейт-Сафафа, неподалеку от Пата, на автобусной остановке напротив арабского магазина. Взорвался автобус 32 маршрута. О нем каждый день напоминает жестяной магендавид с увядшими цветами, горят свечи. На камне выбиты имена погибших.

Погибли 19 человек, среди них водитель. Когда ездишь девять лет по одному маршруту, водители становятся твоими добрыми знакомыми. Один из них был особенно предупредительным. Видя, как мы бежим, сломя голову, к остановке, он всегда поджидал. Настроение от этого пустяка на весь день хорошее. Tы уже не такой шлимазл (неудачник на идиш), от которого автобус, и тот уходит в последнюю минуту.

Узнав о взрыве, Р. спросил: “Не тот ли, лет пятидесяти, лысоватый, полный, который останавливался, если мы догоняли автобус?” Через час мы увидели фотографию на экране. Он.

attachment


У ВИТРАЖЕЙ ШАГАЛА

Свет единственный, морской и редкий,

В изумленной кружится пыли,

И деревья по стеклянной сетке

В синь высокомерную ушли.

Но остались в памяти сомненья,

Пешеходов тикают часы,

И некстати шум стихотворенья

В шуме ветра встречной полосы.

attachment

029PROMZONA.JPG

475K Просмотреть как HTML Просмотреть в режиме слайд-шоу download

To: squirrel@nowhere.com

3rd May, 2003. 6:43 am.

SUBJECT:VOSEM S POLOVINOI

Когда-то у меня была такая подработка: фильмы возить из фильмотеки ВГИКА в Ригу. В Риге у нас был кинолекторий, немало способствовавший нашему кинообразованию. В семидесятые годы в прокат такие фильмы не выпускали. В лектории мы посмотрели почти всего Феллини, Мальтийский Сокол, Касабланку, Гражанин Кейн и многое другое. За перевозку ЯУФ-ов мне оплачивали дорогу в Москву. Даже в СВ (спальном вагоне) можно было прокатиться. ЯУФы были тяжелые, поднять их я не могла, поэтому встречали и провожали меня силачи–друзья. Таким образом я путешествовала из Риги в Москву несколько лет. Долго мы не догадывались, что означает ЯУФ, потом сообразили: ящик для упаковки фильмов. Раз я привезла в Ригу “Восемь с половиной”. Фильм у меня забрали, отвезли куда надо, а вечером звонок в дверь. Открываю, на пороге организатор лектория, наш друг киновед Юра Цивьян, разное начальство, и еще какие-то лица. Все бледные. Фильм исчез. А это чуть ли не единственная копия. После паники и суток поисков фильм обнаружили. Его похитил механик, чтобы на даче девушке показать.

To: squirrel@nowhere.com

23rd June, 2003. 6:06 am.

Ты спрашиваешь, что происходит? В Иерусалиме сейчас Коля Котрелев и Чуда.Ты с ними встречалась в Лондоне. Когда-то Коля был поэт и печатал стихи в журнале “Синтаксис”. Их можно прочесть в интернете. Коле сделали операцию на открытом сердце в больнице “Шаарей Цедек”. Все вроде хорошо.

Сегодня провожала Р. в аэропорту Бен-Гурион, потом гуляла по Тель-Авиву. Мне нравится бродить по Тель-Авиву. Иерусалим я полюбила с первого взгляда. Тель-Авив поначалу показался мне уродом, но постепенно я к нему привязалась, стала скучать по его урбанизму. Тель-Авив – "анфан терибль", но в нем есть две вещи: город и море. Все моря пахнут одинаково. В Тель-Авиве смесь запахов тины, пота, рыбы, порта, просмоленных лодок, песка, корабельных канатов, раскаленного асфальта, шпал, выхлопных газов, цветов, кофе, даже литейного цеха. Мне нравится в Тель-Авиве разглядывать реставрированные особнячки в стиле “Баухауз”, улицу Ротшильд и небоскребы. Ты, конечно, знаешь, что Юнеско внесло Тель-Авив в список городов–заповедников, в нем наиболее полно представлен баухауз.

Когда-то ты написала предисловие к “Бликам волны” Ильи Бокштейна, единственной прижизненной книжке. Кстати, вышла его третья книжка “Говорит звезда с луной”. Там мое лого. Есть эссе Ильи Бокштейна о баухаузе, в нем он сравнивает тель-авивский, иерусалимский и хайфский. Иерусалимский – монументальный, возвышенный, хайфский – мистический с минорным настроением, тель-авивский – теплый и лиричный.

Если хочешь, можешь прочесть на сайте http:/www/geocities.сom. Иерусалим и Тель-Авив перечат друг другу и дополняют, такой тяни-толкай, город и пустыня, город и море. А тридцатилетие Союза писателей, на которое меня пригласили, и тамошний капустник описывать не хочется. Скандал был. Почему-то зал тель-авивской мэрии, рассчитанный на 300 человек, был набит на 1000, а давние члены Союза, например, Борис Камянов, в зал так и не попали. Стихотворение про Тель-Авив, со слуха оно тебе, вроде, понравилось. И старая-престарая графика, но она мне чем-то дорога, – Фудзияма.

attachment

030FUDZIJAMA.JPG


Т Е Л Ь – А В И В 1

Утром город - варево, броженье,

Лужи, крыши в пузырьках, кипенье.

Месиво и суп, толпа из башен,

На грязи и слякоти заквашен.

Кажется, что зелень, крыши, трубы

Кружат в этом разноцветном супе.

Ты в нем тоже выстиран, проварен,

Повар-прачка, город весь распарен.

Весь заштопан и по швам распорот,

На живую нитку сметан город,

На живую нитку сметан лихо

Город-домработница-портниха.

Проволокой облака кромсая,

Рвется его выкройка косая.

Тыщи труб искрятся надо мною.

Тлеет его курево ночное.

Ты вкусил, ты понял, что такое

Соль земли с похлебкой городскою,

Город закипал, котел бездонный,

Поднимался к небу чад кухонный. 2

Вот уже спустился дым линялый

В пропасть переулочков, пеналы.

Может, он сорняк дикорастущий,

Город с арматурою цветущей.

Зверь стоглавый с речью человечьей,

Что выносят его балки-плечи.

Раннею весною он в угаре,

Расцветают гаражи, ангары.

Все его скрижали, рельсы, двери,

Город зачинил стальные перья.

То, что он напишет проводами -

Ребусами кажется, гербами.

В шумовом оркестре рельсы, трубы,

Город-духовик надует губы,

Но антенны городского крова

Лишь смычки оркестра шумового.

Городской романс приносит горе,

Повторяется припев про город.

Опус никому не адресует,

Город музицирует, рисует.

To:squirrel@nowhere.com

23rd June, 2003. 7:11 pm.

Ты спрашивала про ЗНУИ. Покойный Изя Малер просил написать о нем для израильтян. У них, по его мнению, нет вкуса к таким вещам. Такова была особенность советской жизни - под хитрыми абревиатурами прятались места-оазисы, где можно было что-то настоящее делать и жить относительно свободной жизнью. Меня там пригрели после выставок в Москве в Д.И. и на Малой Грузинской, чтобы я обзавелась бумажкой. В Риге я была на отшибе, закончила теоретическую физику, а не местную Академию Художеств. Это было равносильно волчьему билету, на рижские выставки меня не брали, в Латвии в этом отношении была советская власть в квадрате, как в ГДР. В легендарном ЗНУИ работала моя старшая подруга Аля Лукашевкер, с ним была связана другой наш старший друг – Таня Айзенман. Поклонники ЗНУИ уверяли, что это единственное место, где в Советском Союзе можно учиться. Аббревиатура означала Заочный народный университет искусств имени Н. К. Крупской. Помещался он в Армянском переулке в Москве. Случалось, что ученики и учителя выставлялись на одних и тех же неофициальных выставках. Это особенное место еще было заповедником для “наива”, там диковинных живописцев охраняли и заносили в красную книгу. Самодеятельность - это не только выложенный ракушками Ленин, на выставки любителей ходили в поисках наивного искусства.

В ЗНУИ не столько учили, сколько дружили. Дружба становилась творческим методом. Там работали замечательные люди, которым я внутренне обязана (Таня Чудотворцева, Оля Вельчинская и другие). Учили по переписке, но бывали и очные консультации. Где еще преподаватель мог просить отпустить ученика из тюрьмы на вернисаж?

И где еще педагог мог писать заочнику: “А еще очень важно, какая у Вас будет жена”. (Покойный живописец и педагог Алексей Семенович Айзенман). Рассказ Оли Вельчинской: как-то ее отец, Алексей Айзенман просил отпустить своего ученика на открытие выставки. Надо было обратиться к начальнику тюрьмы, где он отбывал наказание. - Да вы знаете, за кого просите, он у нас сидит за покушение на убийство с изнасилованием! - ответили ему. Но сильна была наивная вера в то, что человек в камере с кистью в руке уже не тот, кто совершил преступление, состоит из иных клеточек.

To: squirrel@nowhere.com

24th June, 2003. 6:45 аm

SUBJECT: DRUZHBA

Запомнился еще один связанный с Татьяной Семеновной эпизод. Мы стали большими друзьями, ради встреч с ней и Алей я приезжала в Москву. Она тоже выбралась в Ригу. Мы сидели на кухне и молчали. Двухсполовинойлетняя Лиза, словно вслушиваясь в нечто неопределенное, повисшее в тишине квартиры, вдруг произнесла (буква р еще не выговаривалась): "Д`южба. Когда мы так сидим". С тех пор я ни с кем так не молчала. Посылаю тебе старый рисунок “Лошадь-балерина”.

attachment

031BALERINA.JPG

2K Просмотреть как HTML Открыть как документ Google Загрузить

To: squirrel@nowhere.com

25th June, 2003. 7:35 pm.

Докончу про ЗНУИ. Сейчас это замечательное место, в основании которого участвовал Фальк, перестало быть демократичнымм, обучение там дорого и доступно лишь обеспеченным людям, а в мои времена стоило копейки. А преподавали там лучшие столичные художники. Выставки из собрания ЗНУИ проходят теперь в Москве с шумным успехом. А тогда картины откапывали в неожиданных местах, разыскивали в медвежьих углах, клад иногда можно было найти и на свалке. Как-то А. Д. и Т. С. подобрали рулон. Преподаватель уехал за границу на п. м. ж., а работы учеников кто-то выбросил на помойку. Просушили, почистили и повесили в комнате. Помню покоробившийся холст, прикрытый от порчи марлей, висевший у Т. С. в Мансуровском переулке. Это была работа исчезнувшего матроса Павла Леонова, без картины которого “Русские путешественники в Африке в ночное время спасают девушек от волков” не обходится теперь ни один альбом о наивном искусстве. В ЗНУИ любили открывать. На одной выставке меня спросили: “Это вас открыли в Риге?”. Т. С. говорила обо мне: “Горе семьи, физик-теоретик, профессию забросила, вместо диссертации рисует кривых лошадок…”. Но когда меня включили в энциклопедию наивного искусства, ворчала: “Я бы таких, как вы и Гаяне Хачатурян, не включала, это, так сказать, интеллигентное, другое…”.

To: squirrel@nowhere.com

26th June, 2003. 7:10 аm.

SUBJECT:POSMERTNOE

Прямота, с которой говорились некоторые вещи в Москве, была в других местах не принята. В “Декоративном искусстве” работала тогда Наталья Семеновна Шкаровская, известный собиратель “самобытников”, самоотверженно им помогавшая. Отбирая работы для выставки и глядя на одну мою картину, она заявила: “А такое мы выставляем лишь посмертно”. Лет мне было тогда немного. Друзья потом cпрашивали меня: “И посмертную выставили?”

To: squirrel@nowhere.com

26th June, 2003. 2:00 pm.

SUBJECT:ZH ZH

Что напоминает мне Живой Журнал? Когда-то мы жили на даче в Юрмале, у наших друзей Эммы и Бори была годовалая дочь , только что научившаяся ходить. Во дворе гуляли дети разного возраста. Один из них подошел к маме ребенка и спросил: "Гуля выйдет сегодня?"

To: squirrel@nowhere.com

26th June, 2003. 8:00 рm.

SUBJECT:ESHE PRO ZNUI

Один Алин ученик - инвалид Саша Верейнов - рисовал, держа карандаш в зубах. “Как это он делает, я видеть не могу... Я не могу его учить, я могу только преклоняться перед ним”. Поскольку Аля славилась умением “ставить глаз”, эти слова звучали веско. Большая выставка Верейнова прошла в 2001 году в Российской Академии художеств.

В приложении – первое написанное в Иерусалиме стихотворение. И рисунок – пустырь. Рисовала на пустыре рядом с домом кусты, неотличимые от колючей проволоки, которой здесь много.

attachment 1

М. А. * * *

Здесь я чувствую тяжесть небес,

Все давленье пространства весомого.

Свет домов сквозь искусственный лес,

И деревья, совсем, как у Сомова…

Что заставило в поезд тот сесть

И оставить в ночи суматошной

Гул на кладбище, дружбу и лесть,

Силуэтов и контуров смесь -

И назвать так обыденно прошлым.

Что собрало нас все-таки здесь,

Под такой равнодушной звездою

Не молиться, не плакать, не петь,

А томиться слепой суетою.

attachment 2

032PUSTIR.TIF

475K Просмотреть как HTML Просмотреть в режиме слайд-шоу Загрузить

To: squirrel@nowhere.com

27th June, 2003. 8:11 pm.

SUBJECT:KORZINOCHNICA

Однажды мои старшие подруги Аля Лукашевкер и Таня Айзенман на рынке повстречали женщину, которая плела бисерные корзиночки - очаровательные сооружения, не то корабли, не то мерцающие кусты, дома-букеты со свечами и бабочками. Ей помогли, собрали деньги, дело пошло, корзиночки продавались. Устроили квартирную выставку, если я не ошибаюсь, в доме Фаворских. Корзиночница, кажется, ее звали Евдокия Александровна, правда, вскоре обнаглела, приобрела богемные манеры и мучила своих благодетельниц; на свидания, куда надо было приносить продукцию, приходила с задержкой часа на три. 0ни жаловались на ее манеру говорить, кокетливо растягивая слова: “Вы ведь знаете, что я всюду опаздываю!”

To: squirrel@nowhere.com

1st August, 2003. 5:12 pm

SUBJECT:PAPA

Август – для нас особый месяц. Первое августа – день нашей свадьбы. Первого августа три года назад умер папа. С тех пор день смерти папы мы отмечаем по еврейскому календарю.

Стихи, посвященные ему: На скамейке “Темные аллеи”, шорох веток на шаги похож, самой темной темноты темнее темнота, попавшая под дождь. Снова в полумраке электрички затерялась станция одна, до сих не понята привычка стариков садиться у окна.

To: squirrel@nowhere.com

26th September, 2003. 5:12 pm

SUBJECT:MALER

Сегодня шесть лет, как умер Изя Малер. Я писала о нем во втором номере Иерусалимского Журнала, посылаю отрывок. Из всего, им сделанного, я больше всего ценю его живопись.

attachment

…Он делал много, был солдатом и мастеровым, школьным учителем и вдохновителем литературных затей, мистификатором и оратором, блестящим собеседником, просто обаятельным человеком, вокруг которого всегда собирались люди. Он быстро становился центром любого кружка, будь то столик в рижском кафе “Флора”, в снесенном ныне деревянном доме, или квартира Вали Цесвана, где читали стихи юные дарования. Широта его интересов сыграла с ним злую шутку - приятели и собутыльники, как правило, не слишком внимательные к чужому внутреннему миру, художника в нем не замечали. А он им был, и художником удивительным, неоцененным.

За неделю до его смерти в центре Жерар Бахар, в Иерусалиме, открылась его персональная выставка, превратившаяся в посмертную. Он был в то время пациентом Французского госпиталя, а там лежали только обреченные. Самого его привезли на выставку из хосписа врачи и волонтеры-медбратья. На этом необычном трагичном вернисаже, на котором были врачи и монахини, в зале, мягкий рассеянный свет зала, столь ценимый художниками, смешивался с монастырским воздухом больничной палаты.

Таким мы его видели в последний раз: сидящим в углу зала на собственном вернисаже и как бы со стороны, с высоты наблюдавшим за толчеей.

Про картины: линии хаотичны, кажется, что случайно пролилась краска или опрокинулась чернильница, и мы наблюдаем поразительное явление: точность хаоса. Сумбур, беспокойство, занесенные вихрем из реальности, присутствуют в каждом листе, но мы заворожены неожиданным - гармонией смятения. Какие-то бесформенные пятна, свободные кляксы блуждают по необъяснимым траекториям и попадают в конце концов в нужное место.

Мы созерцаем смерч, клубок линий и точек, нити этого клубка разматываются на наших глазах, рождая картину. Иерусалим и Рига наплывают друг на друга, меняясь местами во времени, и неясно, где кончается иерусалимский пейзаж и где начинается Верманский парк в Риге, с его эстрадой, воспетой еще Ходасевичем: “И с обновленною отрадой, как бы мираж в пустыне сей, увидишь флаги над эстрадой, услышишь трубы трубачей”. Пространство нарезано зазубренными ножницами на куски, зигзаги и лоскуты сметаны наспех, кое-как. Плоскости сшиты грубыми нитками и поставлены под разными углами друг к другу, напоминая то дюнные ландшафты Рижского взморья, то иконные горки Святой земли.

Застолье, похожее на Безумное Чаепитие, в дачном саду за ядовито-синим забором... Приглашены на него не благовоспитанные гости, а плоские фигуры, вырезанные не то из картона, не то из жести, корчащие рожи. Они скомканы, искорежены ветром, напоминают тантамарески - фанерные картины с отверстиями для лиц, в прорезях мы в детстве фотографировались на юрмальском пляже. Силуэты, обведенные светящейся извилистой линией, повернуты в профиль и смяты. Праздничный стол не накрыт, он накренен до предела и все же удерживает равновесие. Рискованный открытый цвет естественен в его мире, пронизанном вибрацией и дрожью. Кажется, что чистая краска сама собой выдавилась из тюбиков при сотрясении. Ультрамариновый поезд, похожий на игрушечную железную дорогу Межапарка, несется, не касаясь искривленных рельс, над оранжевым откосом. Лимонные и белые силуэты на скамейках у эстрады прозрачны, как привидения; такое на разглядишь, находясь вровень с толпой, надо для этого парить над ней, смотреть с высоты. Лессировка здесь не просто технический прием, она в точности соответствует дымчатой ткани, материалу, из которого делают воспоминания. И понятно, что прошло двадцать лет, что он смотрит издалека, что он любит с силой, равной квадрату дистанции.

В зале запущен невидимый волчок, зрители испытывают легкое головокружение и, кружась вместе с картинами в карусели, успевают разглядеть картежников, клоунов и акробатов, зонтики, рижский трамвайчик, хасидов из иерусалимского квартала Меа Шеарим, весь наш постфеллиниевский, постшагаловский мир.

После него остались картины свободные, летящие, глядя на которые невозможно поверить, что большинство из них написал онкологический больной. Живопись была мечтой его детства, и он ее воплотил. Он по-своему разложил и смешал краски на своей палитре, ему удалось получить особый, рижско-иерусалимский цвет неба и зелени. В воздухе созданной им невероятной геометрии различимы огоньки окон и реклам, хочется думать, что там есть и “Айвазовский” - кафе нашей юности, бывшее излюбленным его местом в шестидесятые.

Он, как и все, служил в армии, как и все, писал оттуда письма знакомым девушкам. В письма он вкладывал свои стихи. Он много написал, но почему-то вспоминаются строчки из стихотворения той поры:

Вы еще бываете в том старом

Возле парка маленьком кафе?

attachment


ХУДОЖНИКУ И. Малеру

В палате простыней гряда,

Листы, испачканные мелом.

Вот так художник иногда

Напишет белое на белом.

С балкона весь Иерусалим

И взрывы, в небесах каверны,

Коричневый, корявый дым

Выводит очертанья скверны.

Ты видишь стройку, муть белил

И кранов сломанные руки,

Тебя сегодня ослепил

Лимонно - серый свет разлуки.

Есть шов на рубеже веков,

И человек поймет усопший,

Что небо - слепок облаков

И оттиск города просохший.

To: squirrel@ nowhere.com

1st October, 2003. 5:17 pm

В предыдущем письме я послала тебе описание картин И.Малера и сравнивала кусок из одной работы с тантамареской. Нашла у себя в альбоме нашу старую фотографию с пляжной тантамареской. У лошадки сижу я, кроме нас с Р.Т. еще Мариэтта Чудакова, Лазик Флейшман, Женя Тоддес. Год примерно 1970-ый. Посылаю снимок аттачментом (почему-то не люблю, когда говорят “кинь на мыло”), если он не сорвется, комп. барахлит. И еще одну тантамареску посылаю, чтоб ты поняла, о чем речь: Р.Т. и наша подруга Таня Павлова в Питере в костюмах петровской эпохи.

attachment

033TANTAMАRESKA1.JPG

244K Просмотреть Загрузить Download

034TANTAMАRESKA2.JPG

252K Просмотреть Загрузить

To: squirrel@nowhere.com

29th Осtober, 2003. 11:08 am.

В день своего рождения гуляла по Эйн-Карему. Посылаю тебе стихи про осень. После осенней прогулки снился карнавал и лошадка-официант.

attachment


О С Е Н Ь

Ты, разноцветный календарь листая,

Веселой арифметике не рад,

В Эйн-Кареме есть осень золотая

И на калейдоскоп похожий сад.

И день - не день, и улица простая,

Пластмассы привкус, неба чернозем,

Вся в черных птицах осень золотая

Под проливным осколочным дождем.

Но ты не замечаешь этой стаи

И бабочек на взлетной полосе,

И осень в черном списке, золотая,

Гуляет вдоль обочины шоссе.

attachment

035OFICIANT.JPG

To: squirrel@nowhere.com

31st December, 2003. 7:03 am.

Новый Год встречаю в Америке, вдали от дома. Идем в гости к Володе Дончику. Побаиваюсь четного года.

Когда-то все значащий голос над рощею вновь зазвучал, и плещется черная полость, предавший гармонию зал.

from: provider@nowhere.com

mailto: author@nowhere.com

Hi, author! Happy Christmukkah!

Happy New Year! We are happy to inform you that you are still a member of the community www.virtual.nowhere.com. You must login and verify your password.

To: squirrel@ nowhere.com

29th January, 2004. 3:56 pm

SUBJECT:ХRONIKA

Хроника: Взрыв в 19-м автобусе: 11 погибших, 49 раненых. Автобус шел в Иерусалимский университет, среди раненых есть студенты.

Не писала, потому что полтора месяца была с Р. в Америке. Но все дорожные впечатления как рукой сняло. В детстве, когда я веселилась, мне говорили взрослые: "Смеешься! Скоро плакать будешь". В девять утра позвонила Лиза из автобуса: кажется, теракт, воют скорые. Опять карта городских улиц на экране. После теракта привычный ритуал обзванивания знакомых. Узнала, что ранена Маша Новикова, мать троих детей, дочь художника Саши Косолапова.

To: squirrel@ nowhere.com

30th January, 2004. 2:44 pm.

Писать про Иерусалим легко. Перечислишь несколько названий, и они сами собой складываются в прозу. Я шла по Невиим - улице Пророков, свернула на Эфиопскую улицу, затем прошла мимо Шведской Теологической Академии, он же дом Фавор, первый дом основателя иерусалимского стиля Конрада Шика, немецкого миссионера, построившего Меа Шеарим, школу Талита Куми, протестантскую церковь Сент-Поль. Потом свернула на Рав Кук, прошла по Яффо к Агриппас. Льют названья неизвестный свет. Когда-то в Дубулты Рита Райт познакомила нас с Германом Плисецким и прочла его стихи: “И в сорок первый раз и сотый перо царапаю о лед, возьми меня с собой, высокий ежевечерний самолет…”.

Я запомнила лишь эти строчки, и много лет пыталась найти стихотворение целиком. Сейчас наткнулась на посмертную книгу, составленную сыном, о потаенном поэте Германе Плисецком. Поэзия анонимна, иногда хочется составить сборник только из строчек, порою авторов и не удается определить. Анашевич: “Там, куда уходят все бомжи, где золотая свалка, хрустальные гаражи”. Автор неизвестен – это звучит почетно, почти как неизвестный солдат. На военном кладбище у солдат и генералов одинаковые могилы.

Мы были поколением стихоманов. Строчки были нашим паролем. В юности читали стихи по любому поводу. Начнешь: “Ночной кораблик негасимый из Александровского сада”, а тебе продолжат: “Ночной фонарик нелюдимый, на розу желтую похожий...”. Или “цвет небесный, синий цвет полюбил я с малых лет…” И этого было достаточно для начала дружбы.

To: squirrel@ nowhere.com

3rd February, 2004. 6:20 pm.

Я тебе обещала каждый раз, что бы ни случилось, припоминать смешное. Мой свойственник, покойный Зяма Т., идишский поэт, рассказывал: в Риге в тридцатые годы была еврейская социалистическая партия, ее председатель Браун заснул летаргическим сном. На средства партии издавалась газета на идиш "Дер Векер". Каждый день в ней появлялся громадный заголовок: “Хавер Браун шлофт нох”. На следующий день выходила газета и снова: “Хавер Браун шлофт нох”… И так целый месяц.

To: squirrel@nowhere.com

3rd February, 2004. 9:45 pm.

SUBJECT:POKOLENIE,KOTOROGO NET

Газет на идиш и на русском до войны издавалась куча.

Раз уж речь о Риге, хочу еще досказать о папином окружении. На своих московских и петербургских сородичей они похожи и непохожи. Обращены не только к России, но и к прочим культурам, главный язык – русский, но и латышский и немецкий они знали не хуже. Английский, французский, иврит – владели обычно несколькими языками. Даже не билингвы, трилингвы и полиглоты. Языки никогда не путали, не вставляли в речь слова из другого языка, как это водится в эмиграции. “Анечка, бой рэга сюда”, или “У меня от этого джоба вся скин слезла”. Сионисты, мечтатели, палестинофилы и космополиты, книгочеи и повесы. В них это все причудливо сочеталось. Граждане мира, на самом деле. Сейчас о них говорят в прошедшем времени, как об исчезнувшем явлении. У меня ностальгия по таким романтикам – иронистам, но сомневаюсь, возможны ли такого склада люди сегодня.

Читала ли ты книгу воспоминаний одного из них, скульптора Элмара Ривоша "Рижское гетто" ? Мы с его дочкой Наташей – одноклассницы. Я вроде все это знала, но впечатление шокирующее. Невыносимо осознавать, что ты неправильная. Ты подлежишь уничтожению. И прекрасная природа, и улица Альберта, и Верманский парк - это все не твое, словно ты это украла, ты воровка и дрянь. Можно сто раз повторять, что мы потомственные рижане, что даже прадедушка тут родился, все напрасно. Возникает комплекс ущербности, который нас и выгнал, в конце концов.

Стихи “Другу” посвящены покойному Диме Борисову, утонувшему в Латвии, в Апшуциемсе, в 97 – ом году.

attachment


ДРУГУ

В.Б. 1

На дороге горной опять винтовой поворот,

Что там в зеркальце сзади, неважно, и клонит ко сну.

А ты выше меня на лестничный целый пролет,

Хотя старше меня всего на одну войну.

Ты опытней меня на один заплыв в водоворот,

Дому в грунтовых водах плыть написано на роду,

Город твой обледенел сильнее моего на один гололед,

Сиротливее моего на одну беду. 2

Ты счастливей меня на один легкомысленный брак

Не то с водорослями, не то с ветвями, сама не пойму,

Слышишь слабее меня на шелест, намек, один пустяк

И молчаливей на одну самую мертвую тишину.

Пешеход не в землю ушел, а в подземный переход,

С одной плиты надпись в домовой книге найду:

Младшая волна на старшую набегает, спотыкается лед о лед,

Горе накрывает горе, звезда звезду.

To: squirrel@nowhere.com

4th February, 2004. 12:01 pm.

Ты спрашиваешь про мои впечатления от Америки.

Проживание в Иерусалиме, городе-негороде, обостряет восприятие иных городов. Чикаго по-индейски - лук, лучок. Чикагские мясобойни – их уже нет, чикагские гангстеры – мне на глаза не попадались, чикагский блюз, чикагский пожар, чикагская архитектурная школа. Чикаго называют американским Петербургом. Чикаго из “водных” городов, озеро Мичиган – огромное море. Плоский, он, как и Петербург, построен по плану. Много арт-деко, месторождения модерна. Модерн этот с американским акцентом. Видишь громадное здание в стиле сецессион, раздутое, как лицо при аллергии, в фасад вплетены реминисценции венецианского палаццо Ка Оро. И не сказала бы, что это китч. В Америке все преувеличенное, словно в лупу рассматриваешь: дома, комнаты, сэндвичи, газовые плиты размером с доменную печь. В семье эмигрантов кормят собаку. Бабушка: “Налей ему побольше воды, здесь Амэрика!”. Американец рисует собственную Европу по памяти, подправляя, приклеивая башенки и эркеры, достраивая балкончики. Европа отражена в кривом зеркале океана. Мы застали детство континента. Ребенок-Гулливер играет в конструктор, мнет дома, как пластилин, сжимает, растягивает. Эмигрируют, как правило, люди активные, динамичные, гены предприимчивости передаются следующим поколениям, и вот получился целый континент таких живчиков. Если любить джаз, блюз, американское кино, черно-белую фотографию - жанр очень американский, то между небоскребами бродишь, как рыба в воде, они не подавляют, просто сам, подобно кэролловской Алисе, вдруг вырастаешь.

Когда-то Света Р., хотевшая стать дизайнером, ввела в нашем кругу моду на карты–скатерти, покрытые пластиком. Я купила карту США и прочла: Границы Соединенных Штатов по В.И. Ленину. И в самом деле, были проведены тупые прямоугольные границы, разбивавшие территорию на большие и маленькие прямоугольнички. Это вспомнила я, глядя на красиво изрезанные линии магнитиков-карт Индианы и Висконсина. Они просятся в пазл, в самом деле как-то наткнулась на пазл – американские штаты.

Стихи “Другу” – продолжение. В аттачменте еще химера.

attachment 1


ДРУГУ 3

Ты на стройку выше меня по лесам залез,

На седьмое небо мимо антенн и мачт,

Ты смешливей меня на одну прогулку в лес,

Музыкальнее на один поминальный плач.

Но есть опасный спуск и рискованный есть забег

(Не оттуда ли ветер доносит слова присяг)

На холодный шар, что Земли тяжелей на снег,

На его полюс, где нашей планеты флаг. 4

Нету ста друзей, есть огромная тень, один враг,

Мы поедем куда глаза глядят, ты сказал,

Стали дорожные знаки сложнее на вопросительный знак,

Стало давки больше еще на один вокзал.

Путешествия стали длинней на один

межпланетный полет,

Хочешь, выйди в открытый космос, во сне летай,

Там толпа многочисленней и гуще на целый народ,

А казалось, попали в еще один Китай.

attachment 2

036XIMERA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

5th February, 2004. 11:41 pm.

В Чикаго небоскребы словно и не небоскребы, даже Гауди напоминают. Не знала ли ты в Питере архитектора и художника Володю Дончика, нашего чикагского гуру? Мы сидели на 95-ом этаже в кафе, у меня сильный страх высоты, но, оказалось, он где-то на уровне 14-го этажа пропадает. Виденное из окна напоминало вид из иллюминатора самолета, идущего на посадку. Вокруг нашего столика, как птицы, летали самолетики, словно их запустил в нас расшалившийся школьник. Казалось, вот-вот проткнут столик. Я все время вздрагивала. “Это не сюда”, - сказал Дончик. Он же объяснил, что нас бы отсюда вынесло вместе со столиками, если приоткрыть окно. Окна запаяны, есть особая вентиляция. Небоскребы устроены иначе, чем до них веками строили. Нет несущих стен, здание нанизано на металлический стержень - изобретение чикагской школы.

“Встреча вечерняя, ранняя, поздняя, у самолетов остры края, у небоскребов болезнь окон звездная, у пешехода походка твоя...”

To: squirrel@nowhere.сom

11th February, 2004. 10:01 аm.

SUBJECT:ZEMLETRJASENIE

Сегодня никак не скажешь: “непременно приду, если только не будет землетрясения”. Потому что было. Это случилось утром, в 10. 15. Услышала взрыв и непонятный гул, первая мысль: наш дом взорвался или соседний? В незнакомом шуме смесь самых какофоничных и самых музыкальных звуков. Зазвенело все, что способно звенеть: колокольчики у входа, струны пианино, музыкальная шкатулка, посуда, с полки попадали книжки. Пол чуть ли не встал дыбом. Материализовалась метафора – “почва уходит из-под ног”. Из всех квартир люди выбежали во двор. Cосед из Турции почему-то орал: “Байтшелану ахи хазак ба олам!” – “Наш дом самый крепкий в мире!” От шока, наверное. 5,3 по шкале Рихтера, эпицентр в Мертвом Море. На некоторых домах появились трещины. Во время заседания Кнессета трещина зазмеилась по потолку. Пострадала Стена плача.

To: squirrel@nowhere.сom

11th February, 2004. 9:05 рm.

Знакомая, которая пишет в Живой Журнал, заказала мне userspicture, ее любимый зверек ежик, он в приложении. А также стихи “Промзона”, в них есть про землетрясение. В последнее время понравилось рисовать промзону, какие-то катушки, провода, трансформаторы, много интересных линий. В аттачменте листок из блокнота. Хочу посоветоваться, не знаю, что делать с рисунками, жалко их вырывать и разрушать альбомы.

attachment 1


ПРОМЗОНА 1

Далекий город не исчез,

В нем гул невиданных наречий,

И золотой фонарный лес

Наполнил щебет человечий.

Плывет фонарная гряда,

Хребет моста переломленный,

Ведет прохожего туда

Проспект, прогулкой озаренный.

Уже времен порвалась связь,

Цепочек разметались звенья,

Тебя будило столько раз

Процессий похоронных пенье.

Слова напомнит старожил

Слащавой песни умиленно,

Как подпевали этажи

Спивавшихся микрорайонов. 2

У ней особенная стать,

Но мчат зеленые вагоны,

Мне все равно, что рисовать,

Но попадается промзона.

Ты елку дальнюю прости

За то, что по щекам хлестала,

И площадь за победный стиль,

За безголовость пьедестала. 3

Здесь тоже город без прикрас,

Пустырь, дорога, дом Агнона,

На Тальпиот в вечерний час

Плеснули краской из промзоны.

И городу предела нет.

Квартал – пустыни продолженье.

Какой-то нехороший свет

В преддверии землетрясенья.

И желтизне предела нет,

Один лишь светофор зеленый,

И пожелтелый белый свет,

Как золотухой зараженный.

Когда два города в пути,

На шпалах встретятся вокзалы.

Но ветка в зарослях густых

Колючей проволокой стала.

attachment 2

037IZ BLOKNOTA.JPG

attachment 3

038EZHIK.JPG

To: squirrel@nowhere.com

24th February, 2004. 4:09 pm.

SUBJECT:BELIE

Жара. Обрывки разговора в автобусе: Два репатрианта из Бер-Шевы жалуются на израильтян: “Но чего у них не отнимешь - белье у них быстро сохнет”. В приложении еще один вид на Масличную гору.

attachment

039ZEITIM2.JPG

To: squirrel@nowhere.com

12nd March, 2004. 19:45 pm.

Hаткнулась, разбирая архив, на записочку Юрмиха: “Дорогой Рома! Я никогда не видел, чтоб доклад читали в ночной сорочке!”. Это про Леню Черткова на конференции в Тарту 67-го года. Бывший зэк Леня Чертков действительно был в бобочке пятидесятых, на груди она была расстегнута. Раз приехал он к нам в Ригу, захотел навестить Р.T. в армии, но того из карантина не отпускали. Леня посоветовал: “А ты скажи, что дядя из Новосибирска приехал”. Поверили, отпустили, Чертков был в ватнике по лагерной моде, и слово Сибирь, даже запрятанное внутри придуманного адреса, звучало подходяще. Л. Ч. еще все время озирался, я не понимала тогда, почему, но вечный страх постепенно перешел в манию преследования. Юрий Михайлович же был немного щеголь, соблюдал этикет, спрашивал у дам разрешения снять пиджак (на глазах уходящий в прошлое ритуал), всегда в костюме и при галстуке.

Из военных воспоминаний еще рассказ соседей. Пуля попала в квартиру семьи Х. Загорелся телевизор, владельцы квартиры были на работе, пожар причинил значительный ущерб, “ ниграм незек”. После пожара их посетил премьер-министр Барак. С ними жила старенькая мама, и не было у нее ни пенсии, ни страховки. Пожар способствовал украшению жизни, и маме дали гражданство, назначили пенсию и медицинскую страховку. После этого случая к ним зачастили журналисты. Раз они спросили бабушку: “А кто первый начинает стрельбу?”. А мама долго жила в советской глубинке. “Израиль и начинает, Израиль - агрессор”, - c ударением на третий слог в названии страны ответила пожилая женщина. Анапестический Израиль всегда агрессор.

Кстати об анапесте. Написала стихи про Яффcкий порт. Поясняю: если помнишь, 11 сентября 2001 года мы прилетели к тебе в Лондон.


ЯФФО

Я пришла в Яффский порт,

Реи – ребус, кроссворд,

Только здесь обретаю покой,

У глубокой могилы морской.

В облаках корабли

Небесам затонуть помогли,

И теперь эта тина и заводь -

Небосвод, не умеющий плавать.

Паруса все летят,

Весь простор на свой лад переделали,

Они снег, они град,

Они синь, они ангельски белые.

Кораблей в небе тьма,

Паруса - это выдохи, вдохи,

Накренилась корма,

От болезни морской солнцу плохо.

Корпуса на века,

Так не строят, таких не осталось,

Паруса – облака,

Что себе обеспечили старость.

Флаги были и нет,

Что им там, за земными пределами,

В небесах они цвет,

Они синее, алое, белое.

У причала не жди,

Что возникнет из сумрака парус,

Уже все позади -

И смертельная бледность, и алость.

Всякий город в беде -

Это Лондон в сентябрьский день,

Это башен круженье,

Потерпевших крушенье.

Мачты - это толпа кораблей,

Что реликтовой рощи стройней,

Как мне хочется в небо скорей,

Затеряться средь палуб и рей.

Ты ведь тоже с того корабля,

В его трубах фабричных зола,

Ему город трубит, нелюдим:

Мы повязаны дымом одним.

И гробы – корабли,

Лодки узкие в теле Земли,

И душа, что на дно увела -

Черный ящик внутри корабля.

Я пришла утром в порт,

Он из бликов слепил натюрморт,

Снова голос спросил пустоту:

Что ты делала в Яффском порту?

attachment

040LUCHI.JPG

To: squirrel@nowhere.com

14th March, 2004. 5:42 am.

SUBJECT:XRONIKA

Хроника: 14 марта теракт в Ашдодском порту, 11 убитых, десятки раненых. Двое 17-летних террористов из лагеря беженцев Джебалья в секторе Газа перелезли через забор, замышляли мега - теракт, хотели взорвать не то склад с горючим, не то...

Мы услышали, сидя в гостях у Сени Г. А был ясный день, иерусалимский клен за окном, хорошо оттого, что на свете есть красный, синий, лимонный. Клен, как и снег, частое слово у меня: Но в оранжевом сумраке клена, как в большом фонаре, светло... Видали и ливень в трамвае и кленов витражную суть… И вдруг все это исчезает, включили телевизор, и снова на экране карта. Два взрыва в ашдодском порту. Похоже, переписка превращается в хронику терактов. 11 убитых, десятки раненых. Предотвращен мега-теракт. Зарубежные знакомые спрашивают: “Вы, наверно, привыкли?” Как будто можно привыкнуть к мигрени или зубной боли.

Помнишь, мы с Р. ездили в Оксфорд? Нашла в блокноте рисунок, посылаю.

attachment

041NJUKOLLEDZH.JPG

To: squirrel@nowhere.com

14th March, 2004. 10:15 рm.

SUBJECT:VOINA PERVOI STEPENI

Вечером в Гило снова стрельба. Меня уверяют, что это арабская свадьба. Непонятно только, кого с кем. Когда-то во время первых обстрелов журналистка из “Вестей” пришла к нам брать интервью. Я ей сказала, что у нас война первой степени. Потом увидела ее статью с таким заголовком.

Cтихи – “Другу”- postscriptum. И старый рисунок – вынос корабля. Когда-то такое снилось. А теперь все реже.

attachment


ДРУГУ (Postscriptum)

Но нигде тебя нет, и дневником шелестит двойник,

Уже не голоса, а позывные, и так будет всегда,

Стала стена между нами толще на один тайник,

И мы давно не люди, а пароходы, станции, города.

Но что ты видишь, когда тебя в тучу ввинчивает

вертолет,

Как я напрасно в оловянное небо стучу.

Город Лондон старше Парижа на воздушный налет,

Рассвет светлее полночи на одну свечу.

attachment

042VYNOS KORABLIA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

15th March, 2004. 11:31 pm.

Вот, думаю, не пора ли и мне написать письмо. “Письма пишут аптекари”- Н.В.Г. По твоей просьбе еще воспоминания.

В детстве я очень боялась, что меня отдадут в мужскую школу. Было еще раздельное обучение, меня собирались отдать в женскую 17-ю, но запугивали мужской хулиганской 67-ой. Мол, будешь плохо себя вести, пойдешь в 67-ю. И вот, в конце августа звонок в дверь, инспекция РОНО: “Здесь живет Чернобров Сусан, почему он в школу не пришел? Он в списке”. В эпоху процветания всяких списков страх быть внесенным в один из них носился в воздухе. Ребенок все видит крупным планом, представился некий Список с большой буквы. Если внесли в список - это навсегда, приговор, пиши пропало. Из Списка не вычеркивают. Думаю, что английский или американский ребенок не так бы испугался. В Верманский парк, где я гуляла с маленькой дочкой, каждый день приходила запуганная бабушка с внучкой. Она постоянно повторяла ребенку: Тебе же могут сделать замечание! Замечание она произносила шепотом, тоже с большой буквы. Старое стихотворение про Ригу:

attachment * * * Ю.Ц.

Так расправить углы фотоснимка нескладного,

Чтоб сквозь контур просвечивал город другой

С моросящим дождем через сетку тетрадную,

Елкой, вписанной вечно в окно мастерской.

Он дворами-колодцами с нами прощается -

Из окон коммунальных, изнанкой своей,

И прогулки, что милым друзьям посвящаются,

Затерялись в толпе городов и огней.

Он проходит по сну, как лунатик по лунности,

Он пейзаж перепутает, адрес и план…

Как вдали, на светящейся улице юности,

Где немножко влюблен и немножечко пьян.

To: squirrel@nowhere.com

16th March, 2004. 12:34 pm.

SUBJECT:SHKOLA

В третьем классе нашу женскую школу превратили в смешанную. Появилось несколько мальчиков. Один из них был добродушный цыган Боня Буркевич. Был ему 21 год. Нас почему-то посадили за одну парту, хотя Боня был верзила, а я самая маленькая в классе. Меня к нему "прикрепили", и я должна была помогать Боне осваивать грамоту. В школу приходила крошечная Бонина мама спрашивать у учительницы про Бонины успехи. Учительница все повторяла: "Боня! Мама так хочет, чтоб ты учился!". Но пришел в Ригу в очередной раз табор, и Боня сбежал.

Жизнь состоит из Списков, в которые нас вносят. Например, перечень телефонных абонентов. Осенью 2000 года, в пору первых обстрелов, раздался звонок. Мы сняли одновременно две трубки и услышали на чистейшем русском языке, без акцента: “Что, сволочи, жидовские морды, стреляют по вам? Скоро вам всем…” последовала известная рифма к слову конец. Голос был московский, но нехороший, такой приблатненный фальцет.

Шла по Кикар Давидке и увидела вывеску: “Mortgage. Машканте”. Мы с двоюродной сестрой в детстве попали на свадьбу, нам было лет по тринадцать. Вокруг все говорили на идише. На свадьбе играл оркестр, и мы с сестрой танцевали, шерочка с машерочкой. Певец пел популярную песенку на слова Григория Поженяна: “Все ждала и верила сердцу вопреке, мы с тобой два берега у одной реке”.

To: squirrel@nowhere.com

17th March, 2004. 19:45 pm.

Ходила к врачу, и пока сидела в очереди, из окна больничной кассы “Маккаби” сделала рисунок. Еще один вид на ул. Агриппас, на магазин Гринберга. В приложении восьмой стих из “Марины”. Была в гостях у Х.Х. Ты спрашиваешь, читали ли стихи? Нет.

Natasha wrote:

Когда-то мне казалось немыслимым, что можно провести вечер с двумя поэтами, не попросив их почитать.

В наше время в Питере поэты читали стихи прежде чем их попросят.

Читать стихи теперь вроде неприлично, не “комильфо”. В некоторых компаниях приходится скрывать, что пишешь стихи, так и репутацию недолго испортить. И графики в газетах их не жалуют, набирать труднее. Моему знакомому сказали сразу в двух изданиях: “Давайте-ка без стихов. Белые, без рифмы, в строчку, еще куда ни шло”. Но в рифму и столбик ни-ни. Может, и впрямь беспоэтное время, промежуток, усталость от стихов. Русский язык устал?

А иврит в начале ульпана поразил: “Это меж листьев счастливых тайник или воздушной тревоги язык…”

attachment


МАРИНА 8

Приливы, отливы

Ночных площадей,

Житейское море

Уносит людей.

За тучею пыли

В конце декабря

Из пепла и праха

Сухие моря.

Но море не горы

Кипящих валов,

А площадь,

Десятки и сотни голов.

И в море огней

Ты у самого дна,

И пеплом завалит

Его желтизна.

Ты понял, свобода

Не бред кораблей,

А братство и равенство

Светлых морей.

To: squirrel@nowhere.com

18th March, 2004. 12:34 pm.

Ты просила переслать все неотосланные военные письма.

Forwardto: squirrel@nowhere.com

16th January, 2002. 10:22 pm.

SUBJECT:VOINA

Проснулась оттого, что кто-то долго заводил мотоцикл. Но это строчил пулемет, “наши” входили в Бейт-Лехем и Бейт-Джаллу. Я привыкла, что война – это далеко, Курская Дуга, Куликово поле... А тут в пятистах метрах от дома, по Дерех Хеврон танки шли мимо электрических елок.

Замучила бессонница, проглотила оранжевую, как солнышко, таблеточку клонекса. День отдан одной испещренной строчками и закорючками–рисуночками волосатой страничке. После клонекса вместо мозга протез. Клонекс – ьывший элениум. Входил в моду в шестидесятые. Когда-то в юности повторяли шестидесятнические строчки рижского поэта Владлена Дозорцева:

Элениум, вы не знаете? Река такая на севере, ищите север на карте, а карту ищите на сердце…

В приложении cтихи. Из цикла “Вагоны”.

attachment * * *

Есть только вздох, есть только всхлип,

Есть шорох ночи черно-белый,

Качание дрожащих лип,

Вращенье диска за пределом.

И есть стремительный мотив,

Рожден гармонией вагонной,

Он падает, не воспарив,

В столбняк души завороженной.

Но где, до одури влюбив

В мороз, из окон нам грозящий,

Фантасмагория, порыв

Картин, над рельсами горящих,

Где пламенного смысла взрыв,

Где собеседник твой блестящий!

И рук ни взять, ни отпустить,

И взгляд не отобрать у смерти,

И только призрачный мотив

Стеклянную пластинку вертит.

Кто тот порядок учредил,

Ту смену солнца и метели,

И той пластинки милый пыл,

И те, из льда, из снега трели.

Он мне покоя не дает,

Как снег, он все узоры знает,

Уходит, замерзая, в лед,

И письма мертвые читает.

Tо: squirrel@nowhere.com

21st March, 2004. 6:42 pm.

SUBJECT:O DRUGOM

В Доме Ури-Цви Гринберга вечер Тани Бек. Вчера провели с ней чудесный день, гуляли по Иерусалиму. Показывали ей разные иерусалимские проходы и задворки. Люблю ее стихи, поэтому мне так дороги письма, которые она написала в связи с выходом первой книжки “На правах рукописи”. Помню с юности:

“Вечно манили меня задворки и позабытые богом свалки, не каравай, а сухие корки, не журавли, а дрянные галки. Улицы те, которые кривы, рощицы те, которые редки, лица, которые некрасивы, и колченогие табуретки”.

Вспоминали с Таней Риту Райт, которая когда-то познакомила нас в Дубулты. Рита так рвалась попутешествовать, и это ей удалось. Как бы она порадовалась, видя нас гуляющими по Иерусалиму. Кстати, о достопримечательностях. Вспомнили Ритин рассказ.

Рассказ Риты Яковлевны Райт-Ковалевой: “Мне довелось общаться с первым космонавтом Нейлом Армстронгом во время его приезда в СССР.

В Новосибирске ему показали много местных достопримечательностей. Когда предложили повезти в очередной колхоз–миллионер, Армстронг взмолился: ”I have been on the moon”.

Таня еще приедет в Иерусалим через год, в апреле.

Еще вспомнили, как Рита Райт тогда научила нас делать “чижики” - горячие бутерброды с сыром и помидорами. Чижики от cheese.

To: squirrel@nowhere.com

21st March, 2004. 9:25 pm.

Хроника: В магазине Михаила Гринберга прошел вечер хорошо известного тебе Миши Генделева. Он после восьмилетнего перерыва стал снова писать. Читал хорошие стихи.

Магазин словно создан, чтоб стать клубом. Непонятно, по каким причинам иной дом становится культурным центром. Наверно, на место какого-нибудь золотого сечения пришелся. В приложении – обещанный вид на магазин.

attachment

044AGRIPPAS11.JPG

To: squirrel@nowhere.com

22nd March, 2004. 7:45 аm.

SUBJECT:O DRUGOM

Поскольку вопрос самоопределения меня тревожит, делюсь с тобой тем, что пришло в голову. Я, как сороконожка, пересчитываю ножки.

Хотя в сносках уже привыкла читать о себе “поэт и художник”, всякий раз ловлю себя на тайном уколе – звучит, как пол-поэта, пол–художника. Представить себя протягивающей руку и представляющейся: поэт - немыслимо. Художник – куда ни шло, есть синтетические заменители. Удобное слово “дизайнер”, в него можно спрятаться, закатиться, как биллиардному шару в лузу. Бывает, два зверя легко сливаются в одну химеру. Но бывают гремучие смеси. Свинобыки, горгулии, драконорыбы сплетаются в садомазохистские клубки, готовые пожрать друг друга. К какому зоологическому виду отнести художникостихотворца?

Из сожителей химеры один жальче и нелепей другого.

Потому что стихи – баловство, возникают где угодно, на прогулке, под душем, в бассейне, в автобусе и менее всего за письменным столом; нет очевидного рабочего места, за труд это не засчитывается. Другое дело художник, есть солидные ремесленные слова, хорошие слова, отдающие дубом, красным деревом: мастерская, мольберт, кисти, все зримо, весомо, можно пощупать, даже картинки изредка продаются. Крепче стоишь на земле, словно вкопан в землю четырьмя ногами мольберта.

Смена одного любимого занятия на другое – контрастный душ для психики; ностальгия по брошенному возникает в ту же минуту, как при смене страны. Включаешь то левую, то правую половину мозга. Есть опасность провалиться в себя, очутиться в самых мрачных закоулках сознания. Чувствуешь себя каким-то транссексуалом. Наверно, что-то подобное происходит с актерами при резкой смене амплуа, у них меняется пластика и походка. Казалось, не было бы другой печали, но переживания не более надуманные, чем у пианиста, переигравшего руку. Вроде ты рыжий и белый клоун одновременно. Ну, прости, если занудила тебя. Надо мне со своими сорока ножками разобраться. Третье и последнее из цикла


Д Е Р Е В Ь Я М Саре Погреб

Ты думал, небеса – антенны, крыши,

А там деревья, только срок их вышел.

Ты думал, в облаках аллеи, липы,

А там каникулы, досуг нам выпал.

Ты думал, там концерты, вернисажи,

А это оказались вязы, вязы.

Ты думал, наверху поля и нивы,

А это все оливы да оливы.

Ты думал, небо – простыни, постели,

А это оказались ели, ели.

Ты думал, под рукою скат неровный,

А это оказались бревна, бревна.

И мостовая больше не кочевье –

На поле битвы павшие деревья.

И дерево, обняв сестру и брата,

Легло под грунт, исполнив долг солдата.

To: squirrel@nowhere.com

22nd March, 2004. 5:07 pm.

SUBJECT:O DRYGOM

В связи с размышлениями о самоопределении вспомнила. Папа, когда Р. предложил пятилетней Лизе выбирать – пойти на салют или остаться дома с гостями, вышел из своей комнаты на ее рев и сказал: "Аморально ставить ребенка перед альтернативой".

Tо: squirrel@nowhere.com

22nd March, 2004. 6:42 pm.

Хроника: 21 марта ликвидирован шейх Ахмед Ясин. В Рамат-Гане араб с топором набросился на прохожих и тяжело ранил троих.

В прошлом письме писала тебе по поводу смены амплуа. Хочу все-таки договорить. По субботам смотрю “Графоман”. Было интервью с нашим общим знакомым Мишей Левитиным. Режиссер, писатель, музыку пытается писать. Где сказано, что человек должен делать что-то одно?

Когда-то в художественном ларьке на Масловке моей подруге не продали акварель.Ты, мол, из секции графики, тебе материалы для живописи не положены. А в другом киоске на Жолтовского работала некая Нинка. Все ее знали, она была добрая женщина, но у нее был такой тик: материлась в конце каждой фразы. Это была болезнь, невроз. Мы ее очень жалели. Она, наоборот, мне говорила: тебе продам без всякого документа, я вижу, ты краски хорошо знаешь. По-моему, это более здоровый подход.

To: squirrel@nowhere.com

24th March, 2004. 7:12 am.

SUBJECT:STARYI ALBOM

Приводила в порядок старые фотографии. Увидела больничную папину фотографию и вспомнила эпизод. Папа лежал в гериатрии, я приехала к нему в субботу и застала его очень расстроенным. Среди персонала больницы были израильские арабы. “Никого не дозовешься, все пьянствуют, рамадан!”. Напрасно я ему говорила, что мусульманам запрещен алкоголь, ему все казалось, что он в советской больнице. Почему-то в глубокой старости память о прошлом умирает последней, а настоящее выветривается. Другой больной, которая лежала по соседству, все мерещилось, что за иерусалимским окном Воробьевы горы.

attachment

Але Лукашевкер


НАТЮРМОРТ

Букет уже совсем зачах,

Не дописать. Такая жалость.

Все растворяется в слезах,

И синь, и желтизна, и алость.

И красок тех простыл и след,

Их словно не было в помине,

Остался радужный секрет

И беспредел, где только синий.

To: squirrel@nowhere.com

25th March, 2004. 6:17 pm.

Ездила к морю подышать запахами Балтики, все моря пахнут похоже. Море – тоже частое слово у меня. Посылаю тебе третье из “Марины”. Картинка - из старых, “В траве”. Сейчас находится в одной частной коллекции в Москве.

attachment


МАРИНА 3

Привиделась красная,

Синяя гладь,

Как море умеет

Холсты грунтовать.

Моря, словно платья,

Меняла Земля,

Ей не по сезону

Из ситца поля.

Ей только бы сбросить

Покров поскорей

Спадающих пеною

В слякоть морей.

На что ей наряды,

Шитье, якоря,

Зачем замарашке

Из шелка моря.

Ей платья морские,

Что Золушке бал,

Но волнам не нужен

Морской карнавал.

К полуночи все

Превращается в рвань,

Зачем заземленной

Небесная ткань.

Но море все катит

И катит валы,

Оно задавало

Такие балы.

И в вальсе вращалась,

Кружилась Земля,

Зачем ей, простушке,

В цветочек поля,

Зачем ей, дурнушке

Из пены белье,

Ведь морю давно

Наплевать на нее.

attachment

044VTRAVE.JPG

Тo: squirrel@nowhere.сom

26th March, 2004. 4:12 pm.

SUBJECT:KONSPIRACIJA

Спамопад. Как листопад, валом валят наглые красные, синие, желтые рекламки. Даже приснился сон, что на трамвайной остановке встретила ожившего спамера.

Узнали с горечью, что наш добрый знакомый - известный математик Лев Александрович Ладыженский умер в Бостоне. Он еще был любитель и знаток литературы, собирал материалы по Пастернаку. Декабрь 1973-го был тревожным. Вокруг нас происходили аресты. Сидел наш друг Гарик Суперфин за издание “Хроники текущих событий”, в связи с его делом арестовали Ладыженского. В Риге начались обыски. Р. был в Ленинграде у Лени Черткова, и Леня, опытный зэк, посоветовал ему не возвращаться в Ригу, а немного пересидеть. На работе, в театре у Шапиро, отнеслись к такому решению с пониманием. Мы с Мишей, всерьез опасаясь обыска, решили, соблюдая конспирацию, убрать из дому архив. К тому же мы узнали, что у Ладыженского конфисковали все пастернаковские бумаги. Жалко было ахматовских материалов и всего прочего. Самиздата и тамиздата в квартире набиралось лет на сто сроку, и мы запихивали в чемодан все, что могли. Жили мы вместе с родителями, собирали чемоданы потихоньку, стараясь не вызывать у них опасений. Решили отвезти к верной подруге Лиде Ф., живущей на отшибе, в Иманте. Тогда Иманта казалась “отшибом”. Дом ее не был открытым, как наш, мы надеялись, что там относительно безопасно, хотя чувство вины, что мы ее “подставляем”, было... Соблюдали предосторожности, такси не вызывали, а пошли ловить на далекую улицу. Погрузили в такси чемоданы, осмотрелись - слежки вроде нет. Мы жили на узкой и гулкой улице Старой Риги, акустика на ней была замечательной. Вдруг распахнулось окно, и мой папа закричал на всю улицу: “Сусанночка! Куда ты это все повезла?”

attachment

Бил свет незнакомый в звенящую листьями гарь,

В надежды другие

От солнц электрических нам в изумрудный фонарь,

Звезду ностальгии.

Кладбищенский ветер, теперь между мной и тобой

Могила в три моря.

Мгновения счастья смешает под этой звездой

С неделями горя.

А ты мне играй и плыви по прохладной волне

Никчемного года

На скрипке, на ветке, на иерусалимской сосне,

На линиях свода.

Рассыпалась в сумраке вспышка цветною водой

И радуга прозы,

Мгновенья сольются и в призрачный лес за тобой

Стекутся, как слезы.

Удача угрюма и кажется облака след

Разрушенным зданьем,

И станет нам встреча сквозь взглядов решетчатый свет

Тюремным свиданьем.

Играй мне, мой ангел, струной разрывая тетрадь,

И ноты косые

Летят, чтобы первыми ту увертюру сыграть,

В провалы лесные.

To: squirrel@nowhere.com

29th March, 2004. 5:23 am.

Утром в начале декабря 73-го позвонил мне Лев Александрович: “Сусанна, у меня ночью было много гостей. Я прошу вас ко мне зайти”. Что это были за ночные гости, я сразу поняла. Подойдя к дому, я увидела стоящую у тротуара “Волгу”, в которой сидели шестеро мужчин и курили. Выглядел этот автомобиль, набитый топтунами, неприятно. А когда мы гуляли с Гариком С. по Москве, он мне такую машину показал. Она ездила за нами.

Поэтому я сразу поняла, что это не обычная машина, и проскользнула в подъезд. Я была в шубке из “Детского мира”, выглядела куда младше своих 28, наверно, потому проскользнула незамеченной. Встретил меня Лев Александрович. Приложив палец к губам, я попросила его не говорить, а писать на бумаге. Этому меня тоже научил Гарик С. Я вывела его на балкон и показала ему машину. “Сегодня меня арестуют” - написал он. Я не поверила, но на следующий день, когда мы с Мишей пришли к нему, увидели на квартире особую печать, хотя жена его Броня нам открыла и рассказала подробности ареста. Школьник - сын Саша спросил нас оживленно : “А вы уже знаете?” Ему, вероятно, это казалось игрой в каких–нибудь “казаков-разбойников”. Семью постигла тяжелая участь: и Броня, и Саша вскоре умерли от рака, и Саше не помогло американское лечение. У постели Льва Александровича лежал раскрытый детектив. Впервые у меня на глазах арестовали человека.

attachment * * *

Набросок пылью и туманом,

Рисунок родины простой,

Он сделан вечным графоманом,

Что за оконной пустотой.

Каких библиотек пожары

Нам озаряют календарь,

Мы будем вписаны кошмаром

В мерцающий во мгле словарь.

И ностальгической метелью

По крыши город заметет,

Допишет вечер акварели

В шуршащий временем блокнот.

А знаешь, там, в пространстве странном,

Наверно, прав тот поезд был,

Когда меня по рельсам пьяным

Сюда в тревоге увозил.

И будет музыка иная

В проеме нового окна,

Когда нам солнце прочитает

Листы бессонницы и сна.

To: squirrel@nowhere.com

30 March, 2004. 3:11 pm.

Что еще происходило за это время? Ходили на пуримшпиль в книжный магазин Михаила Гринберга. Министр транспорта Авигдор Либерман хочет ввести устройство – “антишахид” для автобусов. Шахид – террорист-самоубийца. Смешно, несмотря ни на что. В аттачменте старые стихи про Гило.

attachment


Г И Л О 1

Так наслоить лучистое стекло,

Чтобы прозрачно засветилось имя,

Все в струях закружилось, замело,

Как листопад в Гило, в Иерусалиме.

И можно лучший город полюбить,

Знакомящий с очередною мукой,

Велевший нам измене изменить,

Разлучнице оплакивать разлуку.

Здесь налетает цикла ветерок,

По переулкам набирая силу,

И огоньки блуждают между строк,

Чтоб память листьев вспышкою пробило. 2

Здесь льют названья неизвестный свет,

Перебирая звук лучами всеми,

Ты помнишь, как искрился лыжный след,

В глубинах фонарей мерцавший кремний.

Звенит асфальт и кружится порог,

И нас в дорогу провожает имя,

Поземку листьев искрами прожег

Люминесцентный снег Иерусалима.

To: squirrel@nowhere.com

18th April, 2004. 2:15 pm.

SUBJECT:RUSSKIIJAZYK

Через неделю после нашего приезда в Кинг–Дэвиде был прием в честь новых репатриантов–ученых. На приеме были многочисленные спонсоры. Сосед по столу, в прошлом румынский еврей, симпатичный старичок из штата Джорджия, немного понимал по-русски. “Я знаю чуть-чуть. Я русский выучил на Казанская турма и на лагер. Rabotai rabotai suka paiku poluchish!” .

Это я выполняю обещание записывать все забавное, что придет в голову. Еще рассказ знакомой учительницы: в одной израильской школе проверяли детей на общее развитие. Задали вопрос: чем отличается человек от животного, например, от кошки. Один ребенок, подумав, ответил: “У человека есть очки!”.

To: squirrel@nowhere.com

24th April, 2004. 6:11 am.

SUBJECT:LOBIO

Съездили на несколько дней в Эйлат. Там прошел редкий в это время года мелкий дождь. Мелькают в голове обрывочные строчки про дождь: “Ты в далеком прошлом остался, среди снега и среди рощ, где-то пьяных капель набрался надававший пощечин дождь… Но провода последнего дождя между прохожих натянуло небо…”

Странно выглядит Эйлат, когда к нему подъезжаешь: посреди пустыни возникает конструктор, оказывается, это современные гостиницы. А по небу летают огромные кузнечики, посреди города аэродром. Разговорились в гостинице с двумя симпатичными женщинами. Они рассказали: "Мы группа турагентов из Чебоксар. У нас командировка. Мы изучаем гостиничное дело. Жили в отеле на Мертвом Море, теперь здесь. Очень довольны".

Они были с нами милы, только одна из них все время повторяла: "Вот только лобио здесь мне не нравится". Имелся в виду лобби, холл гостиницы.

attachment

045EILAT.JPG

To: squirrel@nowhere.com.

14th June, 2004. 6:06 am.

Р. уехал в твой родной Питер. Я не была там лет пятнадцать. Что-то мешает поехать. Когда-то давно рассказал Асар Эппель, году в семидесятом. Мы тогда не ездили за рубеж, и на редких удачников смотрели, как на небожителей. И вообще, все, что за железным занавесом, называлось заграница, и мы не верили, что Англия или Франция существуют. Когда друзья уезжали навсегда, даже неважно было, куда именно – в Америку, в Австралию, в Германию, Израиль – все, что не Советский Союз, считалось Западом. Так вот, Асар Эппель тогда вспомнил слова нашей любимой певицы Эвы Демарчик: "Помните, что красивей Ленинграда все равно ничего нет". Раньше что-то не то происходило с Ленинградом, ему, видно, полагается быть столицей. И народ ходил по его улицам “пепельный”. Налицо были признаки генетической мутации: именно из Ленинграда привозились странные двухголовые предметы-уродцы, шедевры антидизайна: электробритва–фонарик, зажигалка–пудреница, ножницы–сантиметр, точилка-монетница, причем, как правило, плохо работало и то, и другое. Отец нашей приятельницы, известный филолог Г. С. называл такие творения диван-торшер.

Р. по телефону: “На вокзале в Сиверской попросил у интеллигентной билетерши билет до Ленинграда. Она в ответ: “Это вам не на поезд, вам на машину времени надо”. Хотя Сиверская, строго говоря, в Ленинградской области. Город Петербург, а область Ленинградская.

Когда я впервые после переезда в Иерусалим увидела Ригу в 94-ом, город тогда еще только отходил после пятидесятилетнего советского присутствия, но что-то уже неуловимо изменило его облик.

Natasha wrote:

Советскую власть как сдуло!

Поняла: исчезли лозунги. Вначале глазами привычно искала над набережной Даугавы слоновьи ноги шрифта гарнитура рубленая: БАЛТИЙСКОЕ МОРЕ – МОРЕ МИРА! Даже памятник Ленину еще стоял, но лозунгов не было. Гарнитура рубленая, набранная аршинными белыми буквами на кумаче, добротный ганзейский город превращала в безликий Энск.

Лозунги заменены рекламами, пространство все равно непрозрачное, перед глазами плавают мушки, помехи: рекламы кока-колы, пепси, Нокии, Самсунга, Стокмена. Все ж рекламы принадлежат сфере жизни, а те лозунги - сфере смерти. Но не хотелось бы, чтоб Рига из советского Энска превратилась в европейский Энск.

Прошлым летом мы гуляли по улице Авоту, смотрели на место, где был дом, описанный в “Шуме времени”. Совпадение: и мои бабушка с дедушкой жили до войны на улице Авоту (Ключевой), до того как переселились в нашу квартиру. В Риге жил двоюродный брат Мандельштама, адвокат Мандельштам. Он был коллегой моего папы. Но несмотря на все просьбы папы и моего покойного дяди, адвоката и литератора, знатока русской поэзии, он семейные альбомы так и не показал. Скорее всего, боялся. Человек, кстати, по отзывам, был пренеприятный. Кстати. О Мандельштаме. Мне предлагают оформить спектакль – полу-мюзикл на стихи Мандельштама. Актеры Рахель Ковнер и Саша Хазин. Они будут его показывать в зале Жерар Бехар. Я пока нарисовала виолончель с ветками, красными, серебряными, золотыми листиками. В аттачменте рисунок - увы, черно-белый. Цветной не могу, сканер забарахлил.

attachment

046VIOLONCHEL.JPG

To: squirrеl@nowhere.com

17th July, 2004. 10:15 am

SUBJECT:STARYIALBOM

Сегодня мамин день рождения. 14 лет, как ее нет. Разглядывала старый альбом с родительскими фотографиями. Зажгла свечку. Стихи в аттачменте.

attachment * * *

Мне напомнил блик на фортепьяно,

Что сегодня день рожденья мамы,

Фонари небытия унылы,

Светят вдоль дорог одни могилы.

Так брести без музыки и света -

Каторга пожизненная эта,

Но не дачники, не горожане,

Все мы того тракта каторжане.

Долго я боролась с искушеньем

Без вести пропавших слушать пенье

И смотреть, как кружатся откосы

И ложатся ветки под колеса.

На заборы, на земную ветошь

Свет тюремный нанесен, как ретушь,

И ненастье в новом освещеньи,

Словно встреча в золотом сеченьи.

Там, где ни погони, ни побега,

Там, где голубая зелень снега.

To: squirrel@nowhere.com

17th July, 2004. 11:15 рm

SUBJECT: STARYIALBOM

Natasha wrote:

Когда человек умирает, хочется смотреть именно на молодые фотографии.

У небытия обратный ход, как на часах пражской ратуши у Староновой синагоги; чем старее фотография, тем моложе человек на ней. Здесь ушедший младше тебя, здесь он твой ровесник, здесь он старше. Все это поместилось в одном миге, исчезает объемная трехмерная последовательность — прошлое, настоящее, будущее, все мгновения выносятся на плоскость, перед нами карта мерцающих мигов человеческой жизни.

To: squirrel@nowhere.com

18th July, 2004. 13:07 pm.

SUBJECT:SVADEBNAJA FOTOGRAFIJA

Наткнулась на маленькую свадебную фотографию родителей. Сканировала ее и увеличила. На ней мама, папа, их друг Шура Марьяновский, кажется, папины друзья братья Вовси и две маминых подруги. Как сложились судьбы молодых людей во фраках, юных женщин в вечерних платьях?

21 апреля 1940 года. Маме 25 лет, папе 31 год. Через несколько месяцев советские танки по договоренности с Гитлером войдут на территорию Латвии. Через полтора года в ночь с 14 на 15 июня из Латвии в Сибирь будут депортированы 15 424 человека. Розенталей вышлют всех. Папа рассказывал, что они всю ночь ждали, придут за мамой или нет. Но у мамы уже была папина фамилия, и в ту ночь ее не тронули.

Мать невесты и брат отправятся в теплушках в Сибирь.

Соня Розенталь - Юдина, мать невесты, моя бабушка, будет освобождена из Усольлага по состоянию здоровья, таких называли “доходягами”. По рассказам мамы, она выходила грудного ребенка одного чекиста, и он помог сактироваться тяжело больной женщине. Бабушка разыщет маму в эвакуации в Ташкентской области. Но мой отец после тяжелейшего ранения не мог жить в жарком климате, поэтому они переедут в деревню Волосатая Селивановского района Ивановской области, там бабушка и умрет от сердечного приступа в возрасте 62 лет в 43 году. Это произошло до моего рождения, и я свою бабушку не знала. Но ребенком я много раз слышала сочетание слов "станция Волосатая", и странные картинки представлялись детскому воображению.

Александр Розенталь, брат невесты, мой “дядя Аля” в возрасте 23 лет последовал за мамой добровольно. Жертва оказалась напрасной, через несколько дней их разделили, и он никогда больше маму не увидел. Вернулся в Ригу с семьей 7 августа 1957 года как реабилитированный – уточняет в письме моя сестра Илана, живущая в Торонто.

Шура Марьяновский, друг жениха, пианист и композитор, соавтор известной песни - танго “Татьяна, помнишь дни золотые” (Оскар Строк, Марк Марьяновский, Александр Марьяновский ), на фотографии стоит справа от невесты, попадет в гетто, затем в Бухенвальд, и чудом выживет. Отец его, композитор Марк Марьяновский, неизменный соавтор Оскара Строка, погибнет в Бухенвальде в 44 году.

Братья Вовси, друзья жениха, родственники великого Михоэлса, погибли в гетто.

За кадром:

Абрашенька, младший брат жениха, 13 лет, потерялся во время эвакуации. Погиб в гетто. Папа его очень любил.

Мочек, младший брат жениха, 21 год, воевал в латышской дивизии, погиб под Старой Руссой.

Гарри, брат жениха, уехал в 1935 году в Палестину. Его на этой фотографии, понятно, нет. Один из основателей Кирьят –Тивона, умер в 1991 году, за пять дней до приезда папы в Израиль.

Роза, младшая сестра жениха, моя любимая тетя, в 1960 навестит в гостинице "Рига" гостя из Израиля. Он передаст ей посылку от брата. За ней пойдет "хвост", это послужит толчком к психозу с манией преследования. Умерла в 1981 году в возрасте 68 лет.

Леон Соломонович Розенталь, двоюродный брат невесты, друг жениха, активист корпорации “Хасмонея”. Депортирован 14 июня 1941 года. После лагеря отбывал ссылку в Красноярске.

В Ригу вернулся в 1956 году как реабилитированный

Часто повторял: “Меня депортация спасла от гибели в гетто, но не потому, что Сталин этого хотел”.

Жених – его через полтора года швырнет взрывной волной на минном поле, осколком тяжело ранит в голову.

Встреченный знакомый в Риге после войны удивится: “Чернобров жив? Я его видел в луже крови под Старой Руссой”.

В аттачменте еще стихи, свадебная фотография и тетрадные листочки в клетку – документы о бабушкином освобождении из лагеря. Если их увеличить, можно разобрать фамилии НКВДшников – начальников, подписавших документы: Урматский и Тильман.

attachment 1

047USOLLAG.JPG

048USOLLAG.JPG

attachment 2

049SVADBA.JPG


Л И С Т Ь Я М 1

Прощайте, палитры и лаки,

Горящие на небе маки,

И руки по локоть в краплаке,

Ты листья на клочья порви.

И все сумасшедшие тени

Без вести пропавших в сирени,

Стоящих в траве на коленях,

На их вернисаж позови.

Пропеты на дачах недаром

Все гимны гудящим пожарам,

Деревьям и юным и старым,

Заплаканным, в свете любви.

Бульварам досталась по праву

Вcех листьев посмертная слава,

И все шелестящие марши

У кленов, наверно, в крови.

To: squirrel@nowhere.com

25th July, 2004. 5:06 pm.

Из тетрадной странички в клетку я узнала, что во время войны мама жила в городе Чиназ Ташкентской области. Мама была хорошей рассказчицей, описывала Среднюю Азию, но название городка я забыла. В Чиназе моя 27– летняя мама от недоедания заболела тяжелой желтухой. Спасли ее знакомые узбеки медом и лепешками. Потом она с вернувшейся из лагеря бабушкой перебралась в деревню Волосатая. Соединились там с папой, который после ранения не мог жить в Средней Азии. Деревня гордилась тем, что заготавливала грибы для царского двора. Грибы эти спасли маму и папу от голода. Жили они там в избе у тети Паши. Папа после черепного ранения ходил с палочкой, страдал эпилептическими припадками, которые с годами чудом прекратились. Добрейшая тетя Паша, кормившая родителей, все повторяла моей молодой и красивой маме: “Райка! Брось его! Ты себе еще найдешь”. В приложении четвертое стихотворение из “Марины”.

attachment 4

Приливы Луна

Заберет навсегда,

Зачем ей земная

Дурная вода.

Но в лунном сиянии

Плыть веселей,

В том море, где кладбище

Всех кораблей.

Там мачты повалены,

Как тополя,

И пухом покрыта

Морская земля.

Перина и мята,

Морская постель,

Но разве же, разве же

Это метель?

И все в лепестках,

И до дна пелена,

Но разве же, разве же

Это весна?

Вот мачта, как елка,

Огней хоровод,

Не нужен, не нужен

Такой Новый Год!

To: squirrel@nowhere.com

25th July, 2004. 9:06 р.m.

Обещала приводить отрывки из папиных воспоминаний.

“25 июня нас послали рыть окопы. Позвонил на работу мой брат Мочек, который был уже в армии:“Какие окопы! Немцы в Елгаве! Немедленно уходите!” Мы уходили пешком, а с крыш в нас стреляли легионеры и “айзсарги”.

Мама не раз показывала мне эти крыши на ул. Лачплеша. Те, кто остались, погибли, но маму спас страх. Ее охватила паника, она боялась немцев - приезжала на взморье в 38-году подружка из Германии и рассказывала ужасы. Из папиных воспоминаний:

“Мы ушли из Риги, не успев забежать домой, шли до Сигулды, а там сели в теплушки. Я не захватил никаких документов, остался и мой университетский диплом. Потому я был зачислен рядовым в 43-ую латышскую дивизию и попал в самое пекло. Это блеф, что она была только латышской, там были русские, евреи и даже казахи и узбеки. Я был штаб-писарем и должен был носить на себе полковую канцелярию. Под Старой Руссой была настоящая мясорубка. Во время наступления я попал на минное поле, а за секунду до этого я снял каску, которая была очень тяжелая. Осколок мины попал мне в голову. Ранил меня немец, и спас тоже немец, профессор Фойгт, родом из петербуржских немцев. Прочитав мою анкету, где написано было “владеет восемью языками”, он произнес: ”Этого человека я спасу”. Во время нападения немцев на госпиталь мне делали трепанацию черепа. Мой случай вошел в историю военной медицины, меня даже демонстрировали на медицинской конференции. Благодаря искусству врача я смог выздороветь и работать. В городе Коврове я преподавал немецкия язык”.

Ромин отец тоже был ранен под Старой Руссой. В последние годы жизни папа, как и многие старики, был одержим чувством вины и все повторял: “Я сам виноват, зачем я снял каску!”.

Общий наш друг, Борис Равдин, записал рассказы своего отца Нафтла, тоже воевавшего в латышской дивизии. Нафтл был в хозвзводе начальником отделения портных.

“Ранило меня из-за Плинера, он тоже был в хозвзводе. Или ему холодно было, или он какую-то еду нашел, но он стал ночью костер разводить, в тихом месте, маленький такой. Я увидел свет, побежал к нему, чтобы погасить костер. Тут меня и ранило. Из-за Плинера”.

Р. просил переслать тебе львов, которых я рисовала, оформляя Иерусалимский журнал. Пусть будут в gmail-e для сохранности.

attachment

050LEV.JPG

Ответить Переслать Пользователя NATALYA нет на месте

To: squirrel@nowhere.com

25th July, 2004. 11:15 pm.

С Бориного позволения, еще два рассказа Нафтла:

“Когда в армии стали менять форму, я должен был поехать в дивизию получить отрезы на 32 офицеров. Я снял со всех этих офицеров мерки и поехал. На лошади, дал начальник транспортной роты Панцис. А в дивизии - такие большие штуки материала, в каждом, наверно, метров по двадцать. Я эти штуки там в дивизии и разрезал на 32 куска, чтоб не так заметно было. Поехал назад. Попросился ко мне на телегу один солдат. Поехали, потом он сошел. Я приехал в полк, стал разгружать, смотрю – одного отреза нет. Наверно, тот солдат, которого я подвозил, утащил. Или этот отрез свалился с телеги? Что делать? Пошел к командиру полка, мы с ним были по-свойски, говорю, так и так. А мне отвечает – ты, Равдин, не волнуйся, скоро будет наступление, кого-нибудь из этих офицеров обязательно убьют, никто ничего не узнает. А я думаю: а если не убьют? Пойду я лучше искать того солдата. Пошел, я почти знал, где его искать. Я его нашел! Говорю – отдавай отрез! От отдал, все-таки это он украл. Я вернулся назад, очень был довольный. Стали шить.

А через несколько дней было наступление. И что ты думаешь, все эти офицеры, которым нужно было пошить новое обмундирование, остались живы. Никого не убило!

Был у нас такой Гордон, тоже портной. Не умел читать по-еврейски. Я его понемножку выучил. И тут нас послали на передовую. А вечером Гордон уже убит. Очень ему не повезло – только он научился читать…”

attachment


ВЕРМАНСКИЙ ПАРК

Рекламы, музыка сумбурная,

Тень Ходасевича и дрожь,

Дрожит звезда литературная,

Сверкает электронный дождь.

Попутный ветер, незабвенную

Строку рекламы повторяй

И чью-то тень обыкновенную

То отстраняй, то озаряй.

To: squirrel@nowhere.com

26th July, 2004. 2:15 рm.

Вспомнила, сидя в очереди у зубного врача, высказывание знакомой : “Маме сделали зубы, а мама умерла”.

“Чтобы ты, малыш, уснул, на домбре звенит Джамбул” – из букваря. Я недоумевала: как же малыш уснет, если Джамбул звенит на домбре? Так я впервые столкнулась с противоречиями.

Вещи, казалось бы, незыблемые - недвижимость, на поверку оказываются эфемерными. О недвижимом. Когда-то приятель из рижско-тартуской компании спросил меня: “Хочешь, памятник Гердеру тебе домой принесу?” Памятник немецкому философу Иоганну Гердеру – копия аналогичного в Веймаре – стоит на Домской площади. В 1764-69 годах Гердер был пастором в Риге и заведовал Домской кафедральной школой. Под хмельком мои приятели обнаружили, что памятник полый и не привинчен. Его схватили и пронесли три квартала, выкрикивая при этом, что памятник стоит в Риге неправильно, что ему полагалось бы стоять в Тарту. Потом почему-то все-таки вернули на место. Гердера еще отхлестали по щекам за то, что он, такой гуманист, допустил несправедливость: их товарища Женю Ратинера забрали в армию. Спустя некоторое время я подошла к памятнику и попыталась его сдвинуть с места. Он уже был наглухо привинчен. Чтоб отвлечься, вспомню для тебя что-нибудь забавное из прошлого, как обещала. В качестве психотерапии. У нас с Р. был однокашник Ленька Рылин, по прозвищу, разумеется, Рыло.

Рассказ Р.: “Рыло был очень мне предан. А я тогда увлекался Эйзенштейном. А в Риге проходила выставка рисунков Эйзенштейна. Я залюбовался одним рисунком “Очередь” - длинная вереница стоящих за хлебом в годы первой мировой войны. “Нравится?” - спросил Рыло. На следующее утро Рыло принес в школу свернутый в трубочку рулон, на котором было написано: “Радости и неприятности”. Я развернул и ахнул. Это был рисунок “Очередь”. Неприятности – потому, что я весь был обсыпан, как мукой, мелко наструганными белыми бумажками, которые Рыло напихал в рулон. Теперь, когда рисунок давно возвращен в дом-музей Эйзенштейна, можно написать об этой школьной дерзости. И – по смежности и сходству – на другой выставке другой одноклассник, к нашему ужасу, написал химическим карандашом на облаке в картине Рылова “В голубом просторе” трехбуквенное слово”.

attachment


У Р О К И Ф И З К У Л Ь Т У Р Ы

Е.Б, Ю.Г, С.Р, В.К., В.Б. 1

Они плывут по листьям

На лодке надувной,

Но сходят слишком быстро

С дорожки беговой.

В спортзале рассчитались

На первый, на второй,

Пока не разобрались,

Где мертвый, где живой.

Спросить бы у потертых

У кожаных коней,

Есть ли коньки для мертвых,

Крепленья для теней?

Поздравить их с победой,

Но не достать до них,

До их велосипедов,

До спиц их кружевных. 2

Стихи летят по гранкам,

Забвение - их рок,

По небу мчатся санки

На залитый каток.

На местности гористой

До них подать рукой,

Уходят фигуристы,

Им воля и покой.

Все кружат на котурнах

Вокруг земной оси,

Но летчик у Сатурна

Не выпустил шасси

Вадимы, Светы, Юры –

Одних надгробий ряд,

Они на физкультуре

По росту не стоят.

Они на парашютах

Запутались в дожде.

Они, как лилипуты,

Не вырастут уже. 3

Для них на всех закатах

Веревкой свитый дым,

Повисли на канатах

Под потолком земным.

Что им покой и воля,

Проводят день-деньской

То в музыкальной школе,

То летной, то морской.

Не двор семнадцатой школы,

Все небо - луг сплошной,

Все проросло, как поле,

Футбольной трын- травой.

Кому какая доля,

Кому лежать в воде,

Кому на минном поле,

Кому совсем нигде.

Но якорь, сталь витая,

Он корень корабля...

Кому земля святая,

Кровавая земля.

To: squirrel@nowhere.com

26th July, 2004. 7:10 рm.

SUBJECT: POKOLENIE, KOTOROGO NET

Рассказ из прошлого письма о буршских забавах моих приятелей напомнил мне юность папиных друзей. А вместо ответа на вопрос, почему люди такого рода исчезли, приведу еще цитату из воспоминаний Леона Розенталя о «Хасмонее» – рижской сионистской студенческой корпорации.

Часто спрашивают, можно ли писать стихи после Холокоста? Смотри аттачмент.

attachment

Что же стало с большой братской семьей «Хасмонеи»? Еще до начало Второй мировой войны часть ее членов была арестована и насильно вывезена из Латвии. Когда началась война, некоторым удалось эвакуироваться. Почти все они были призваны в армию, и многие погибли на поле брани. Оставшихся в Латвии почти полностью зверски уничтожили в гетто. Из всех узников гетто — хасмонеев спаслось лишь трое (всех их уже нет в живых). Выжившие в эвакуации вернулись в Ригу, откуда в разные периоды уехали в Израиль, частично в США и Германию, повсюду сохраняя узы братской дружбы и преданность идеалам своей корпорации. Сейчас в Риге нас осталось только двое — два глубоких старика, хранящих светлые воспоминания о «Хасмонее» и Жаботинском. Леон Розенталь, магистр права

To: squirrel@nowhere.com

27th July, 2004. 7:10 аm.

В дни обстрелов, навеянный жужжанием вертолетов, привиделся рой. Не то вертолеты, не то трамваи, какие-то вертотрамы. Нарисовала несколько. Вот один:

attachment 1

051ROI.JPG

attachment 2


ОКТЯБРЬ, 2002

На небе буря - ведьма, шквал,

Все шваброй шуровала, шаркала,

В Гило швыряла не слова,

И все пророчила и каркала.

Стеклу, наверно, не дано,

Повиснуть лампой у обочины,

Что видит от листвы окно,

Лишь оплеухи да пощечины.

To: squirrel@nowhere.com

27th July, 2004. 7:15 рm.

SUBJECT: SLUCHAINOSTI

Это твой был рассказ про эпизод конца шестидесятых?

"Узнав, что нам на свадьбу подарили магнитофон, пришел к нам Бродский, попросил разрешения почитать стихи. Разумеется, он хотел, чтоб и хозяева его послушали. Мы торопились на день рождения и сказали ему: “Вот тебе Иосиф, наш магнитофон, читай. И где теперь эта пленка?".

Слава Богу, что случайно наткнулись с тобой на интервью Бродского среди записей Би-Би-Си. И оно не пропало. Р. считал его с пленки, и оно напечатано в девятом номере “Иерусалимского Журнала”.

mailfrom: squirrel@nowhere.com

mailto: author@nowhere.com

Natasha Rubinshtein wrote:

SUBJECT: VSE NE TAK,REBJATA

Никогда в жизни не было у нас никакой свадьбы. Ещё чего! Мы и расписались-то только уже накануне рождения сына. БР получил квартальную премию, и мы пошли в Гостиный покупать ему костюм. Но купили магнитофон "Комета". Эдак в 1962 году. БР просто очумел от счастья. И всем давал поиграть в новую игрушку. Ну и набилось народу в комнату на Желябова вполне прилично.Крутили джаз, пели, читали стихи, мычали, кричали ослом и петухом, по журналу "НиЖ" пробовали разные звуковые эффекты: плеск морской волны при помощи стакана и тазика, строевой шаг дивизии при помощи листа бумаги и т.п. Потом все разошлись. Мы стали куда-то собираться. И тут пришёл ИБ. И, вестимо, стал читать стихи. И слушать. И снова читать. Мы сказали: "Иосиф, нам пора. Ты читай сколько хочешь. Потом положи ключ под коврик". А куда делась плёнка? Стыдно сказать. Плёнки были в дефиците. Мы свою магнитофонную коллекцию только начинали. Скорее всего, просто записали поверх джазом.

To: squirrel@nowhere.com

28th July, 2004. 8:10 am.

Что происходит? Прогулка в Яффо. См. рисунок.

Была в иерусалимском музее. Там большая выставка русского авангарда. Малевич, Ларионов, Гончарова, Филонов, Лентулов, Клюн, Соня Делоне, Татлин. Надеюсь, ты ее еще застанешь.

attachment

052JAFFO.JPG

To: squirrel@nowhere.com

28th July, 2004. 11:20 pm.

SUBJECT:OBSTREL

Хроника: обстреляли ракетами Сдерот. Но на этот раз попали в детский садик, двое убитых, мужчина пятидесяти лет и четырехлетний ребенок, есть раненые.

Прочла стихотворение майора Джона Маккрея “В полях Фландрии”, самое популярное стихотворение о Первой мировой войне, именно благодаря ему отмечают день поминовения как “День Мака”. Один российский поклонник назвал его “Жди меня” Первой мировой. Маккрей, военный врач, человек английской культуры, служил в частях канадской армии, присутствовал при второй битве под Ипром, той самой, где впервые применили иприт или горчичный газ. Он наверняка знал строки Китса из оды “Ко Сну”: “Пока твой мак рассыплет в изголовье моей постели сновидений рой”. Потрясенный смертью близкого друга, глядя на могилы, обильно усеянные дикими маками, он написал стихи. Бесхитростные строки врезались в память, может, и нет в них ничего особенного, кроме образа полей Фландрии, покрытых маками, и песенного повтора. Это скорее даже песня. Что такого в этих пяти словах “В полях Фландрии маки горят?” Даже если бы стихотворение состояло только из них, достаточно. Предложение это напоминает и японское хокку, и моностих.

Natasha wrote:

По странному совпадению, и в имени Маккрей запрятан мак (для русского уха).

Культ мака в двадцатом веке западная традиция, не советская. После фильма Вайды “Пепел и алмаз” полюбилась песня “Червоны маки на Монте Касино”. Первая мировая война – незнаменитая война для советского человека, какое ему, мол, дело до буржуйских трагедий.

To: squirrel@nowhere.com

29th July, 2004. 8:05 am.

Продолжение вчерашнего письма. Пять слов наполнены искусством как перенасыщенный раствор. Фландрия в нашем сознании – это западная живопись: “фламандской школы пестрый сор”, “...конькобежного фламандского уклона”. Фландрия – это романтика, это пепел Клааса, любимая детская книжка “Тиль Уленшпигель”.

Звуки слов Фландрия и Флора почти совпадают. Красный цвет – генерал цветов, царский цвет. Прочла, что пульсирующий красный у эпилептиков способен вызвать эпилептический припадок. Такой случай произошел на моих глазах на курсах компьютерной графики. Я показывала картинку, там было много светящегося красного. Девушка, учившаяся с нами, вдруг забилась в припадке. Я потом долго чувствовала себя виноватой.

Родовое название мака - Papaver Somniferum. Мак связан со сном, колдовством и дурманом. И мак, и красный в мифологии - оберег, красный мак – оберег вдвойне. Маки растут на крови распятого Христа. Маки - единственное растение, способное цвести, когда вокруг все мертво, это кровь погребенных, проступившая на поверхности земли, живое, настоянное на мертвом. Маки вызывают сон, не жизнь и смерть, а третье состояние. Маки на границе между живым и неживым, на нейтральной полосе. Существующие переводы на русский на самом деле подстрочники. Я дерзнула добавить к ним свой, вопреки собственному убеждению в непереводимости стихов - звуки-то все равно другие. И окраска четырехстопного ямба в английском языке иная. Но самое важное слово – Фландрия совпадает.

attachment * * *

В полях Фландрии маки горят,

В полях Фландрии кресты и маки,

Наших могил красные знаки,

Жаворонки в небе еще звенят,

Но их не слышно сквозь шум атаки

В полях Фландрии.

Мы Мертвые. А всего на днях

Закат видали в этих полях,

Любимы были, любили нас,

Мы были живы. Лежим сейчас

В полях Фландрии.

Наш факел качнулся, летит в пустоту

Живые подхватят его на лету,

Но если нас, мертвых, они предадут,

То мы не уснем, хоть маки растут

В полях Фландрии.

To: squirrel@nowhere.com

29th July, 2004. 5:12 рm.

Ты спрашиваешь, что читаю. Разглядываю энциклопедию сверхъестественных существ: зеленушки, гобблины, боттлы, гремлины. Гремлины – вредные гномики, ненавидящие всякую технику, обитают в микроволновых печах. Думаю, что у нас их полным-полно, все время что-то ломается, то холодильник, то компьютер. Прежде, чем чинить, надо бы вывести гремлинов.

Нарисовала химеру. Она в приложении. Услышала по телевизору про жуткий случай: собака амстаф загрызла четырехлетнюю девочку. Услышала, и в голову стали приходить истории с собаками.

В шестом классе у меня была подружка Л.Л. Она влюбилась в Олега В. Он был сыном партийного босса. Одновременно Л.Л. мечтала о собаке. При мне она звонила из дому Олегу, поздравляла с очередным избранием папы на высокий пост. Я должна была лаять, изображая, что собака у нее уже есть. Наверно, ей казалось, что собака делает ее интереснее как женщину. При этом она на меня шикала: “Альма! Тихо!” Как-то она меня, одиннадцатилетнюю, затащила на собрание в клуб собаководства. Собаки у меня не было, я собак скорее боялась, меня на даче как-то искусал цепной пес, помесь волка и овчарки. Собрание продолжалось до 12 ночи, обсуждался вопрос случки, почему-то требовалось наше присутствие. Родители переволновались. Собака укусила маму моей подруги Л.Ф. Полагалось пройти профилактический курс уколов против бешенства. Она сидела в приемной врача, вышла медсестра, сказала: “Укушенная! Войдите!”.

attachment

053XIMERA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

30th July, 2004. 11:15 pm.

Ты просишь вспомнить что-нибудь еще из похождений рижского кружка, про юность общих друзей. Компания называла себя кодлой, и забавы ее были вполне буршские. Со стороны, как теперь понимаю, выглядела она довольно неприятно. Моя подруга заметила, что чужая компания – это всегда противно. На самом деле, компания была смешанной, рижско-тартуско-московско-питерской. Как-то представители “кодлы” явились на обсуждение моих стихов в секции начинающих поэтов в СП. Обсуждали Изю Малера и меня. Группа юных филологов, среди них и мой будущий муж, стала громко смеяться. Встала поэтесса Романенко, говорит: “Я этих мальчиков знаю, они и на прозе смеялись”. Потом мне передали, что они сказали про меня: “Девочка милая, а стихи так себе”. Я-то, в свои семнадцать лет, считала что, все как раз наоборот. Все тогдашние стихи я уничтожила. Правда, Суперфин откопал где-то коллективный сборник "Красная гвоздика" и меня дразнил. С домом писателя, бывшим особняком газетного магната миллионера Беньямина, связано много воспоминаний. Приехал из Москвы писатель – коммунист Е.Р., стал рассказывать о легендарном походе Хрущева на выставку в Манеж и разгроме, смакуя подробности. Рассказал, как вышел Вознесенский и плакал под крики Хрущева. В наступившей тишине Володя Френкель четко произнес “Cволочь”. Про Хрущева. Встал побледневший поэт Борис Куняев и вывел его в коридор.

Тo: squirrel@nowhere.com

1st August, 2004. 8:20 am.

Что еще. После некоторых мытарств мой спутник жизни нашел, наконец работу. Устроиться филологу, да еще еврею было нелегко. В Риге был замечательный молодежный театр Адольфа Шапиро. Рому взяли туда завлитом на полставки. Иногда и я там подрабатывала, делала плакаты и программки к спектаклям. Моя подруга Hаташа Червинская. говорила, что в Советском Союзе нет ни одного завлита-нееврея. Но в пору смуты и становления независимости театр постигла грустная судьба. Власти решили, что театр городу не нужен. В Риге долгие годы было два главных режиссера-еврея, Кац и Шапиро, на один город многовато. Театра больше нет, актеры стали безработными, разбежались по студиям, кто ведет кружок художественного чтения при заводе, кто в доме культуры, кто морковь на рынке продает. В театре педагогом была Нинель Михайловна, женщина добрейшая, но безалаберная, путавшая слова и имена: “Чехов в письме к его жене Щепкиной-Куперник”. Над этим мы подтрунивали, впрочем, вполне добродушно, и она в ответ отшучивалась с присущей ей самоиронией и ничуть не обижалась. “Знаю, знаю, что вы за мной записываете!”. Теперь, когда Нинель нет, эти милые оговорки вспоминаются с грустью. Она вела “актив” для школьников, туда ходила наша старшая дочь. Она и ее друзья поминают ее добром и многим ей обязаны. Как-то Нинель пожелала нашему другу к Новому году “тяжелой мошонки”. Обсуждалась пьеса для детей. Вдруг Нинель Михайловна закричала: “Так надо ставить скорее, а то дети вырастут!” В составе театральной делегации она поехала в Париж. Пошли на Монпарнас. Уличный художник предложил сделать ее портрет, и уже приступил было к работе. “Тут я как закричу на весь Монпарнас: “Ман нау наудас!” - рассказывала Н.М. По-латышски это: ”У меня нет денег”.

В приложении вид улицы Яффо.

attachment

054ULICA JAFFO.JPG.

To: squirrel@nowhere.com

2nd August, 2004. 8:20 am.

Вспомнила. Папа вышел на пенсию поздно, в семьдесят пять. Его, видного адвоката, тут же выбрали председателем совета ветеранов, на что он сказал: “А кого же, как не меня? Какую-нибудь девчонку, которая только вышла на пенсию?”. Еще о несуразностях. Другая моя сослуживица говорила про мужа, замечательного математика, впоследствии сошедшего с ума: “Петя никогда не уживется с мамой. Петя убежденный монархист, а мама конституционный демократ”. Дело происходило в СССР в начале семидесятых.

В юности мы все доверчивы, и моему тогдашнему спутнику в Ленинграде ничего не стоило выдать электросварку за северное сияние.

Приложением – пятое из цикла “Марина”.

attachment 5

Мне вспомнился Апшуциемс,

Чайки, гараж

И раненый в море

Балтийский пейзаж.

Жизнь ранена в море,

В сплошную мишень,

Теченье относит

В непрожитый день.

Чудовище-море,

То горб, то провал,

Какой стеклодув

В полутьме выдувал.

Но так не бывает,

Чтоб сразу заснуть,

И плакать, и в трех

Океанах тонуть.

В колодце - дворе

Заливает подвал,

До Мертвого моря

Остался квартал.

Блестит, всю земную

Впитавшее соль,

Зачем ему пот

И саднящая боль.

И Красное море

Видать наяву,

Плывущие грядки,

Осоку, траву.

Но море, что выпито

На посошок,

К нему огородами

Наискосок.

To: squirrel@nowhere.com

3rd Аugust, 2004. 7:15 am.

Нашла смешную телеграмму Ю. М. Лотмана из Тарту: “Рома! Миша спит на пинг-понговом столе!” После обыска у Лотманов и Образцовых, где Миша часто ночевал, последовали вызовы в ГБ. Мишу выгнали из студенческого общежития, он жил где попало, ему угрожало отчисление из университета, это очень печалило Юр-Миха. Потом расскажу подробнее.

attachment * * *

И тот фантом, из пустоты глядящий,

Из стеклышек витражных состоящий,

Из чисел и осколков бледных слов,

Страниц, как крылья стрекозы, шуршащих,

Из фонарей и бабочек блестящих,

И суеверий в темноте стихов.

Смещен в туман неясности пейзаж,

Нам что-то сдуру, спьяну обещавший,

И пусто там, в пространстве леденящем,

В той полночи, оврагами кишащей,

И в бездне, паровозами кипящей,

В том сумасшедшем месиве свистков,

На скрещенных руках прожекторов.

..................................................................

Но есть блаженство в тишине и пыли,

И светлых травах на могилах милых,

В прогулках в безалаберных мирах,

По сонным листьям, в новых городах.

To: squirrel@nowhere.com

15th August, 2004. 8:30 pm.

SUBJECT:XUDNA

Худна. Худна у мусульман – временное перемирие. В кнессете кто-то оговорился и сказал: “хонда”. Утром стайка палестинцев идет по пустырю и вади на работы. А из Бейт-Лехема они проходят через сад экуменического института “Тантур”. Еще примета худны: вернулся старьевщик. Араб из Бейт–Лехема кричит речитативом почему-то на идише: “Альте захен” (старые вещи). Три года не слышали.

Как-то папин метапель (няня) Яков, желая что-то продать ему, завел его в дом. Завидев кроссовки, он схватил их: “ Бидьюк мида шели…” (как раз мой размер). Стравинский записывал нотами речитативы разносчиков. Мы тоже попробовали.

attachment

054ALTEZAXEN.JPG

To: squirrel@nowhere.com

17th Аugust, 2004. 9:10 am.

Вчера ездили в Апшуциемс. Это рыбацкий поселок неподалеку от Тукумса. Мы ездим туда уже тридцать лет, каждое лето. Вдруг раздается звонок по мобильнику, и слышу голос разъяренного мужика. Звонок из Израиля: “Кому вы третий день пишете записки! Какой я Вам Пончик!” Объясняю. У Поли изменился номер мобильника на одну цифру. А цифру я перепутала в апшуциемской августовской темноте. И писала sms–ки: “Пончик, миленький и т.д…” А если жена мужика прочла?

С Апшуциемсом связано многое. В Апшуциемсе жили поэты: Толя Найман, Наташа Горбаневская, Андрей Сергеев. В Апшуциемсе утонул наш друг Дима Борисов. Его дети, Митя, Аня и Маша Борисовы открыли в Москве кафе “Апшу”. У Апшуциемса есть гимн. Стихи написал Миша, а музыку – Саша Дорошевич.

attachment * * *

Местоимением времен

И междометием пространства

Бежит поселок в ритме танца

Проселочком между сосён.

И вовсе нечего скорбеть,

Что лета кончился разгон,

И с пляжа тихонько побресть

Под жалобный монетки звон.

И с дюны вглядываясь вдаль,

Прошедших лет, конечно, жаль,

Но в толщу белого песка

Пусть источается тоска.

Довольно корчить иностранца,

Кто видел это, тот спасен,

Ведь мы умеем возвращаться,

Как сладостный ребячий сон.

И пусть танго сменяет вальс,

Иные ветры гонят вас,

Но память бережно хранит

Чуть искаженное labrīt.

To: squirrel@nowhere.com

4th September, 2004. 8:20 am.

SUBJECT:RIGA

Рижские друзья рассказали – поймали как-то передачу израильского радио и слышат: “Умер Окуджава. Но не будем о грустном. Сейчас Сусанна Черноброва прочтет свои стихи”. После твоего отъезда из Дубулты были на концерте в парке. Рисунок - см. аттачмент.

Рисовала дачи. Мы на них жили, разумеется, не обращая внимания на архитектуру. “Взморский курортный модерн – романс”, – сказал наш чикагский “гуру” архитектор Володя Дончик. Архитектуре положено дозреть. “Через 20 лет пошлость становится стилем”.

Жила в Латвии, а знаю ее плохо. Только в колхозе, куда отправляли на первых курсах, настоящую природу виделa. Нас с подругой Эммой посылали пасти коров. Мы были те еще пастухи. Заболтались, все стадо вдруг повернуло и, перепрыгивая через наши головы, очень аккуратно, не задевая макушек, понеслось к реке. Потом его нашли колхозники.

В Иерусалиме недосчиталась двух времен года. Вернее, они есть, запрятаны в другие сезоны. Здесь все наоборот, в том числе и времена года. В декабре есть несколько по-настоящему осенних дней. Из всех времен года осени больше всего не хватает. Только осенью выздоравливаю от цветового авитаминоза. Юра рассказал про филолога и поэта Владимира Маркова. Он прожил несколько десятилетий в Калифорнии. Отсутствие времен года - нешуточное страдание для эмигранта. Он даже завел черепаху, чтоб по ней определять смену сезонов (спряталась в панцирь, вылезла из панциря). Бессезонье портит память, не могу определить, когда что было. Вглядываюсь в воспоминание, не вижу, зима или лето на заднике, вместо пейзажа сплошное белесое пятно.

attachment

055KONCERT.JPG

To: squirrel@nowhere.com

5th September, 2004. 7:15 am.

SUDJECT: LISTOPAD

День разобран на запчасти, на мелкие необязательные дела. Все время ищу цвет, собираю его по молекулам, по пестрым пылинкам в солнечном луче, и тащу в поле зрения. И выйдя во двор, понимаю, что наткнулась на клад, на залежи цветовой руды. Клен осыпан лимонными и золотистыми бабочками. Взгляд ворочает пласты кирпичного, охристого, бурого. Идет процесс интенсивного цветообразования. Я в кратере вулкана, извергающего цвет, в самом пекле листопада. Воздух шелушится, расслоился на желтые, изумрудные, фиолетовые чешуйки. Листья, прозрачные на солнце, превращают воздух в витраж. В аттачменте стихи.

attachment


В Е Н Е Ц И Я

Не город, трясина озноба,

Он выжжен по морю огнем,

И краски не кадмий и кобальт,

А кладбищ ночной чернозем.

А судно с причала спускалось,

Корабль, затонувший давно,

И долго потом расползалось

На водах нейтральных пятно.

Лагуну с трудом узнавая,

На карте наметили путь,

Видали и ливень в трамвае,

И кленов витражную суть.

To: squirrel@nowhere.com

6th September, 2004. 10:12 am.

Ты спрашивала о переменах в Риге. Людям кажется, что коренные перемены выпадают именно на долю их поколения.

Да, но почему не дошли мои письма?!

Forwarded message

from: provider@nowhere.com

mailto: author@nowhere.com

Hi, author! Shana Tova! You must clean your mailbox! You have too much mail.

Natasha wrote:

>Моя приятельница из Петербурга, живущая в

>Лондоне, воспроизвела свою петербургскую квартиру.

>А другая знакомая из Лондона, живущая в Петербурге,

>воспроизвела свою лондонскую.

To: squirrel@nowhere.com

11th September, 2004. 9:20 am

SUBJECT:20DNEIBEZVOINI

Ты спрашиваешь, езжу ли я на автобусах. Да. Прочитала в воспоминаниях Ю.Лотмана о фронте : “Лучший способ избавиться от страха – погрузиться в то, что этот страх вызывает”.

В 2001 году, произнеся: “Двадцать дней без войны”, мы поехали к тебе в Лондон. В аэропорту Хитроу мы оказались 11 сентября в час дня. На днях, делая уборку, наткнулась на исторические авиабилеты.

mailto: author@nowhere.com

Natasha wrote:

>Все рассказывают, где их застало 11 сентября.

>Так вспоминали объявление войны 21 июня 41 года.

Рейс из Тель-Авива был последним, после нас небо закрыли. Мы ждали чемоданы у ленты, вдруг позвонила по мобильнику Лиза: “Самолет врезался в Эмпайр-стейт-билдинг, он горит”. Мы ничего не поняли, даже поворчали, что она трезвонит по дорогому тарифу. Мы въехали в охваченный паникой Лондон, Сити c небоскребами перекрыли. Что произошло, мы поняли, когда ты открыла дверь и мы увидели твое лицо. Вечером услышала знакомые по Гило звуки. Подумали: показалось. Мы вышли покурить на балкончик под крышей, и нас ослепил свет прожектора, прямо над нами барражировал вертолет.

To: squirrel@nowhere.com

11th September, 2004. 5:29 pm.

Natasha wrote:

Как мы договорились, я набрала номер мобильника.

— Вы где?

— Спускаемся по эскалатору в багажную камеру.

— Ага, значит, потом на метро и прямо до Холборна. Это займёт чуть больше часа.

За этот час я позвонила по мелкому делу Поэлю Меировичу Карпу. Он сказал: "Смотрите телевизор, горит Эмпайр-стэйт билдинг." Я сдуру: "Вы мне фильм пересказываете?" Он: "Нет, новости." Так что мы встретились и вправду через час, но уже совсем в другом времени. Назавтра я опаздывала к врачу. Схватила такси, просила ехать в Сити. Таксист проорал как в делириуме: "Я что, сумасшедший? чтоб там нас взорвали?". Он верил, что Лондон бомбить будут сразу.

Год назад, уезжая в Латвию, тоже повторили: “Двадцать дней без войны”. Смотрели телевизор в гостиной, вдруг по CNN breaking news: сразу два теракта: один в Црифине под Тель-Авивом, через шесть часов другой – в Иерусалиме, на Эмек Рефаим, в кафе Гилель. Не успела я описать тебе прогулку по Мошава Германит с Колей и Таней, как услышала это.

attachment

ВТОРНИК, 9 сентября 2003

Хроника: Теракт в Иерусалиме

Террорист-смертник, подошедший к веранде кафе "Гилель", расположенному на иерусалимской улице Эмек Рефаим, был остановлен охранником. Через несколько секунд после этого террорист привел в действие взрывное устройство, закрепленное на его теле. В результате взрыва погибли пять человек; свыше сорока получили ранения различной степени тяжести. Впоследствии скончались еще двое пострадавших.

Ответственность за теракт взяла на себя военизированная группировка "Иззадин аль-Касам", действующая под эгидой террористической организации "Хамас"

Взрыв у больницы

Очередной теракт в Израиле. У въезда на военную базу Црифин произошел взрыв. Теракт был совершен в то время, когда сотни израильских военнослужащих из штабных и тыловых подразделений ожидали попутного транспорта на расположенной поблизости "тремпиаде". В результате теракта погибли пять человек, 14 человек ранены. Позже в больницах скончались еще три жертвы теракта.

Ответственность за теракт взяла на себя военизированная группировка "Иззадин аль-Касам", действующая под эгидой "Хамаса".

To: squirrel@nowhere.com

12th September, 2004. 7:30 am.

SUBJECT:MOSHAVA GERMANIT

Мы жили там первые четыре месяца, в двух шагах от места теракта. Я писала домой восторженные письма, очарованная этим местом.

”Эмек” – долина на иврите, плоская улица стала любимым местом прогулок, попадаются редкие в горном Иерусалиме велосипедисты. В Библии описана плодородная равнина, вожделенная для филистимлян и израилитов, к юго-востоку от Иерусалима. В ней осели люди колена Эфраимова после долгих скитаний. Рефаим толкуют по-разному - то ли духи, то ли черти, то ли гиганты. Эмек Рефаим – Долинa Призраков, где, по одной из версий, происходило единоборство Давида с Голиафом. Улица названа в честь этого места.

Наш хозяин был “иеки”(немецкий еврей), психиатр Мозес. Другое крыло здания занимала архитектурная контора. На фасаде дома выбит год – 1876. Мы жили в одном из самых старых иерусалимских домов. Полуподвальную квартиру заливало, лопались трубы, папе в июле включали калорифер.

Мошава Германит – старейший район Иерусалима, построенный тамплиерами, вернее темплерами, так их называли в ХIX, чтоб не путать с крестоносцами. Там селились депортированные из британских колоний немцы. На узкой улице плотное двустороннее движение, переход через дорогу заслонен большим деревом. На дереве наклеено объявление о собрании общества родственников погибших в дтп на улице Эмек Рефаим.

В начале улицы – старое немецкое кладбище, в конце – армянский монастырь. Олим в этом районе не было, с нами возились. Мы дружили с соседями: Ривкой Мириам – художницей и поэтессой и ее мужем – врачом-психиатром, с Ициком и художницей Рахелью из Hью-Йорка. Ицик с сухой рукой был автором книги по философии живописи. Их большая собака по имени Люкшелег приходила на нашу кухню и поедала все, что на столе. Сосед Эзра указал нам на свой особняк: “Это - Амидар”. Амидаром тут называют социальное жилье, обычно это скромные квартирки. Он водил нас в подвал “амидара”, похожий на подвал из "Волшебной лампы Алладина". Эзра работал в арабских деревнях и собирал всякую старину. Минуя Армянскую церковь, попадали к железнодорожному вокзалу, где заканчивался ближневосточный экспресс Лондон – Каир. Строительство было прервано Первой Мировой войной. Здесь, на перекрестке Эмек Рефаим и Дерех Хеврон рельсы сходятся и вбит костыль, похожий и на слово “баста”, и на памятник тупику. Раньше из Иерусалима в Тель-Авив отправлялись два поезда в день. Как-то позвонила Тамара Исааковна, родственница из Риги, и встревоженно спросила: “Ромочка, говорят, у вас забастовка железодорожников?”, чем нас необычайно насмешила. На вокзале был ресторанчик “Филадельфия”. Мы его облюбовали. Окно выходило на платформу с навсегда застывшим поездом. Один раз при нас он медленно тронулся с места. Жаль заброшенный старый вокзал, на который когда-то приезжали из Яффо Бунин и Андрей Белый и другие замечательные путешественники.

В Чикаго мы жили в квартире с чудесной фильмотекой: наш друг Ю. Ц. — киновед. Стали смотреть первые фильмы Люмьеров и видим — наш иерусалимский вокзал. Фильм 1897 года называется “Отбытие поезда с иерусалимского вокзала”. Вокзал ничуть не изменился за век. Фильм идет 50 секунд. Впервые (еще бы не впервые, это шестой или седьмой фильм в мире) камеру поставили на платформу, прицепленную к поезду. Турки в фесках удивленно, но не теряя лица, наблюдают за отъезжающим от них французом, припавшим к треноге.

На границе районов Мошава Германит и Тальпиот проходят рельсы. Обычно такое в пригородах, а тут центр центров, столица мира, перечеркнут ржавеющими рельсами, поросшими рыжей травой. “Филадельфия” исчезла с началом интифады, здание вокзала постепенно разрушается, а в запущенном саду прорастают сорной травой каменные плиты времен британского мандата.

To: squirrel@nowhere.com

12th September, 2004. 1:37 pm.

SUBJECT:MOSHAVA GERMANIT

Мне часто мерещится одна и та же картинка: опоясывающие земной шар поезда. В аттачменте стихотворение про поезд.

attachment


В А ГО Н А М

Снова дождь бесконечный в разбитом окне,

Словно город в привычном запое,

Все мне снятся вагоны, вагоны в огне

И идущий по времени поезд.

Эта улица - линий минутный каприз,

Позолота на ряби канала,

И в туннели со свистом уносится жизнь,

И по небу проложены шпалы.

Огоньки всех вокзалов сливались в костер,

Все мне снится далекая полночь,

И братанье вагонов, и в тамбуре спор,

И забытый во времени поезд.

Он когда-нибудь тоже пойдет под откос,

И в купе дочитается повесть,

Почему мне все снится мельканье колес

И на рельсах ржавеющий поезд?

В синяках и ушибах летят по земле,

И никто не приходит на помощь,

Что нам делать с вагонами в грязной золе,

С темнотой, догоняющей поезд?

Тo: squirrel@nowhere.com

18thSeptember, 2004. 6:25 am.

Рига после реставрации, естественно, посветлела, а была темной драгоценностью с радужными прожилками.

Оживают старые названия. Мелькают вывески: Елизаветинская, Стабу, ресторан Отто Шварца. Папа и мама по довоенной привычке говорили: “Купить булочки у Райнера, посидеть у Шварца, погулять по эспланаде”. Из разноголосицы русских, латышских, немецких, идишских, польских звуков складывался местный шум времени. Городу не везло. В нем жили русская эмигрантская, немецкая, еврейская, польская общины. Но от них избавлялись, как всегда, высылали лучших, культурные слои срезались слой за слоем. Город утратил былой космополитизм, стал пресным. В пятидесятые-шестидесятые в нем проступило неприятное сочетание средненемецкого со среднесоветским. Увы, хожу по нему, как по погосту, пепелищу. Прохожу мимо знакомых окон. И непременно оказывается, что владелец их либо уехал, либо умер.

attachment

В приложении – девятый стих из “Марины”: 9

Доплыв до Венеции,

Сразу узнал

Таможню и кладбище

И арсенал.

Поющие трубы

Со ржавой водой.

Но города контур

Подсвечен бедой.

Кому-то кричали

"Вернись” - с корабля,

Затянет трясина,

Морская земля.

Не слышит, седлает

Морского коня,

Он скоро доскачет

До дна, до меня.

Но листья на запах

Могилы летят,

Железный, стальной,

Жестяной листопад.

А жить так хотелось

Везде и нигде,

И плыть, и кружить

В легендарной воде.

Тo: squirrel@nowhere.com

19th September, 2004. 8:15 am.

Кстати, о переменах. Почти исчезли русские книжные магазины. Во времена нашей юности они были вроде клубов. Сокурсник-книжник предупреждал: “Завтра завезут Цветаеву”. И с утра у дверей дежурила очередь Завязывались знакомства, дружбы, романы. В шестидесятые стали выходить Пастернак, Цветаева, Мандельштам, Платонов и.т.д. Книжки уходили под прилавок, на черный рынок, за ними ездили в провинцию. Гости приезжали к нам с обходом книжных и букинистических магазинов. В них можно было обнаружить и эмигрантские издания, что было немыслимо в Москве или Ленинграде. Именно с этой целью часто приезжал покойный поэт и филолог Леня Чертков. Вспомнила его рассказ. Книжный магазинчик в маленьком закарпатском городке. Заезжий покупатель спрашивает:

‒ Пастернак есть?

‒ Нет.

‒ Цветаева есть?

‒ Нет.

‒ Булгаков есть?

‒ Нет.

‒ Кафка есть?

‒ Подождите минутку.

Продавец уходит в заднюю комнату. Через пару минут оттуда выходит девица, и, блестя зубами, подает руку:

‒ Здравствуйте. Я – Кавка.

В Риге нравится рисовать улицу Суворова, особенно тот дом на углу Суворова и Персес с покосившимся куполком башенки. Но когда приехала через год и стала рисовать то же место, куполка не обнаружила. Выровняли.

В следующем письме пошлю рисунок c выпрямленными башенками.

attachment

056ULICA SUVOROVA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

21st September, 2004. 5:11 pm.

Прошла по Лачплеша, мимо бывшего театра, посмотрела на окна “пятого этажа”, где было актерское общежитие. Я одно время дружила с актрисой Шурой С., Шуриком. Она была очень талантлива, но считала, что большой орлиный нос - виновник всех ее неурядиц. Он портил ей жизнь и карьеру. Впоследствии она сделала пластическую операцию, об этом даже сняли документальный фильм. Шура приобрела аккуратный носик, но потеряла самобытность, в носе, видимо, была вся сила. Актерская карьера Шурика постепенно сошла на нет. Мужья ее все были музыкантами и один за другим умирали. “На мне почему любят жениться, я хороню хорошо, с оркестром,” - объясняла Шура. Она прекрасно шила, обшивала весь “пятый этаж”. Входили в моду вельветовые джинсы, и Шурик вызвалась мне такие сшить. Я достала вишневый в широкий рубчик вельвет, сняли мерку, и я стала ждать. Ждала долго, месяц, Шурик не звонит. Я не выдержала, зашла. “Узнаешь?” - показала на окно Шура. На окне полыхали шторы из вишневого вельвета. Я опешила, но выходка была столь артистичной, что отнеслась с юмором.

Шурик теперь новая русская, владеет пекарнями и мельницами, прошла через “утюг” и прочие кошмары. Приезжала с сыном в Израиль, приглашала погостить в ее особняке в Праге.

Посылаю рисунок с выровненными башенками.

attachment

057ULICA SUVOROVA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

23rd September, 2004. 5:12 am.

SUBJECT:CHET I NECHET

По поводу нашего спора о четном и нечетном. Симметрии нет. Мне почему-то всегда кажется, что все нечетное благородней. Встречали 2003 год, кто-то сказал, что нечетные года удачней. Мне нравилось, что я в нечетном классе первом А. Учившиеся в классе “Бэ” снобами из “А” презирались, именовались “бэшками”. Автобус 31 кажется аристократичнее 32-го, он просторнее, не так набит, и там всегда кондиционер.

To: squirrel@nowhere.com

24th September, 2004. 7:10 am.

Бывают такие дни, когда одолевают мрачные мысли, кажется, что жизнь не удалась, дверь в квартиру захлопнулась, и ты стоишь на лестнице в тапочках на босу ногу с мусорным ведром в руке. В один из таких дней я встретилась с искусствоведом Таней Айзенман. Она, в свою очередь, познакомила меня со своей подругой, художницей Алей Лукашевкер. Мы стремительно подружились, им полюбились мои работы, они решили поддержать меня и устроить выставку в журнале "Декоративное искусство". Тогда это считалось престижным, а я была девочка из провинции, которую никто не знал. Почему-то к Риге относились как к провинции.

Наверно, все это был аванс, не знаю, оправдала ли я ожидания своих добрых друзей. Редакция журнала была в доме по адресу ул. Горького, 9. Теперь это снова Тверская. Так сложилась судьба, что среди приглашенных было много тех, кого тогда называли диссидентами. Не знаю, объясняет ли это слово что-то про наших друзей, живых и покойных. Но на выставку "диссиденты" пришли. Я почувствовала, что вахтер покосился на меня, и по редакции прошел какой-то нехороший ветерок, но не понимала, в чем дело.

Оказывается, тут же позвонили откуда надо и возмущенно сказали устроительнице, Наталье Семеновне Шкаровской: "А еще одна картина этой художницы висит на вернисаже Профкома Графиков, на Малой Грузинской". Под тусклым названием "Профком Графиков" скрывались нонконформисты. Картинки туда заочно отнесли мои приятели. Но я тогда слабо разбиралась в московской художественной топографии. Потом мне, наивной провинциалке, объяснили, в чем дело. В это дни состоялся легендарный обмен Владимира Буковского на Луиса Корвалана. А Корвалану как раз обустраивали квартиру именно в этом доме. И сказал мне фотограф издательства и коллекционер Онанов: "Разве их что-то волнует? Их волнует, как бы Корвалану ванную комнату сделать!" И я припомнила, что рабочие все время затаскивали в подъезд какие-то коробки и мешки. Это была керамика.

Устроительнице "они" выговаривали: "Про Малую Грузинскую по Голосу Америки передавали!" - "А я "Голос Америки" не слушаю,” – отвечала находчивая Шкаровская. Меня мучила совесть, что невольно подвела таких хороших людей, хлопотавших о выставке. Но в конце концов все обошлось, картины не сняли, выставка провисела целый месяц, не провинция – Москва.

To: squirrel@nowhere.com

25th September, 2004. 7:15 am.

Прочитала подаренную мне Валей Неклюдовой (она же Татьяна Юрьева) ее книжку “Записки культурной девушки”. Валя описывает день похорон Брежнева. Стала думать, что же мы делали в этот день? В Риге месяц назад ехала в гости к Боре и Эмме в Иманту, проезжала мимо леса и вспомнила. Как раз в этот день, 13 ноября 82 -го, мы устроили в имантском лесу пикник. Было холодно, мы развели костер и жарили охотничьи колбаски. Мы поняли, что умер Брежнев, когда отменили концерт ко Дню милиции. Лиза была в первом классе, детей распустили по домам со словами: “Смотрите телевизор! Может, раз в жизни можно увидеть похороны президента”. Учительница Людмила Ивановна так и сказала президента. Но тут зарядило, и каждый год такое зрелище стали показывать. Через год Андропов, потом Черненко. Моя подруга М.П. рассказывала, как в минуту молчания в Гуме выбросили туалетную бумагу. Еще по смежности о ксенофобии. Привезли Лизе в подарок пепельницу из кокосового ореха. Эмма подарила ей на день рождения в память об одном эпизоде. В году так в 87-м старушка в магазине: “Когда не было этих русских, в магазинах всюду были кокосовые орехи”. (По-латышски смешнее). Мы слышим то, что хотим услышать. В Апшуциемсе мне напомнили рассказ Наташи С. Дачная хозяка Шнейдерша произносит элегично, протяжно: ”Утром журка приходил”. “Какая прелесть, как здесь все овеяно поэзией, даже пустяки,” – думает Наташа. Журка – по–латышски крыса. Для русского уха звучит ласково, такой гибрид Мурки и журавля.

В аттачменте – вид на Бетлехем и Иродион.

attachment

058BETLEXEM.JPG

To: squirrel@nowhere.com

26th September, 2004. 5:20 am.

Признак живого существа – движение. Потому автомобиль мы

очеловечиваем, наделяя мордой. Нос - решетка, два глаза – фары, спереди явная точка, точка, запятая. Вот раскосый, на китайца похожий Субару, вот унылый, с повисшим носом Пежо, вот Форд оскалил зубы – решетку радиатора, вот выдвинул челюсть Вольво. Не только можно очеловечивать машину, но и омашинивать человека. Одного соседа Миша так и звал в Риге: этот, с лицом старого Москвича.

Ты спрашивала еще про Тарту. Уехавший в Иерусалим в 1973-м Лазик Флейшман писал, что Иерусалим похож на Тарту. Тарту в шестидесятые-семидесятые казался самым несоветским местом, походившим на западный университетский кампус, с традициями, с настоящей студенческой жизнью. Там дружили на равных с любимыми профессорами, пили с ними чай по домам. Тартуская среда казалась нам заманчивой и богемной. Ничего похожего в Латвийском университете не было. Один мой друг юности был большим Дон Жуаном. Очередной роман с девушкой из приличной буржуазной еврейской семьи. Девушка ночью: “Саня! Возьми меня в богему!”

To: squirrel@nowhere.com

26th September, 2004. 9:45 am.

В твоей комнате поселился Володя Ф. Р. катался на цивьяновской яхте. SMS- ки на мобильнике набирали баллы, как шторм: Качает! Штормит! ! Сели на мель! !! Слезли!!! Дали порулить!!! Суша!!!! Все оказалось правдой. Cоскучившись по водоемам, поселились на узкой полоске суши между двумя водами, рекой и морем. Место описанo в мандельштамовском “Шуме времени”. Посылаю тебе еще рисунок “подковы”. Так этот отрезок железной дороги между Дубулты и Майори назвал Мандельштам: “И по рельсовой подкове...”. Каждый август ее рисую.

attachment


МАРИНА 6

Нельзя нам на рельсы,

Нас морем собьет,

Приедем мы в город,

Где море живет.

Но море за марлей

Не вид из окна,

Шумящие толпы,

Взрывная волна.

Приливы, отливы

Ночных площадей,

Житейское море

Уносит людей.

Как лодку, швыряет

В больнице постель,

Что пьяному море,

Какая-то мель.

Здесь море батиста,

Окно в парусах,

Бинты понашиты

Из белых рубах.

В палату бы свежей

Марины глоток,

Нельзя ли на волны

Накинуть платок?

059PODKOVA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

26th September, 2004. 8:25 рm.

После Риги перед глазами в полусне плывут газоны, сплошь усеянные опавшими желудями, потом мелькают еврейские мужчины в кипах, и все они - желуди. Узнала, что здесь заморожен проект трамвая, вроде кто-то проворовался. Жалко. Не уверена, что Иерусалиму нужен трамвай. Но мы привыкли, что город – это трамвай. Помнишь, ты написала в рецензии на мою книжку: “Чудный старомодный транспорт, сыплющий звонами и искрами...”. Трамвай – марка моей первой книжки, я их много разных перерисовала, пока не поняла, что мне шестидесятник нужен. В аттачменте еще один трамвайчик, из проводов. И обложка предыдущей книжки с рисунком трамвая.

Наш рано ушедший друг Юра Гельперин когда-то написал Гарику Суперфину в ссылку в Тургай: “Мы промчимся еще, мы поездим, по мостам, что честны и железны, по бульварам хмельным и любезным, на трамвае по берегу бездны в ореоле стихов и друзей”. Когда-то мне приснился сон: трамвай – веранда с витражными стеклами. А потом еще написала про него стихи:


Т Р А М В А Й

В красном пятне трамвая

Долго идут дожди,

Пусть тебя укачает,

Ставни закрой и жди.

Утром войди, качаясь,

В давку, водоворот,

Узкий пенал трамвая,

Словно лодку, несет.

В солнечный дом трамвая,

В сказочный терем, грот,

Город, неузнаваем,

Сам по рельсам плывет.

Как на подножке слиться

С пыльной голубизной?

Выйди на снег страницы

И распишись лыжней.

Снится болезнь морская

Комнат и кораблей,

В красном пятне трамвая

Полный вагон друзей.

Будни толпой качает

И на рессорах лет,

Нет нас в тени трамвая,

В ритме стучащем нет.

В небе маршрут растает,

Словно окурка след,

В темной душе трамвая

Как на веранде, свет.

attachment 1

060TRAMVAI.JPG.

attachment 2

061NA PRAVAX RUKOPISI.JPG

To: squirrel@nowhere.com

27th September, 2004. 5:15 pm.

Ты спрашивала, почему у меня столько трамваев, и в графике, и в живописи? В “Иерусалимском журнале” в девятом номере – подборка моих рисунков. Меня попросили написать к ним предисловие. Оно называется “Вид на живопись”. В аттачменте отрывок из него про речной трамвай.

attachment 1

Прогулки на Заячий остров начинались с нарушения запрета, с побега с последних уроков. Для того чтобы попасть туда, надо всего лишь купить билетик за три копейки, как на трамвай. И езды до него минут пять, рукой подать. Так дешево и просто, удивляла доступность чуда. Нравилось соединение несоединимого: речной и трамвай. Трамвай - символ сухопутного, это шпалы, рельсы, вгрызшиеся в землю. Но он, оказывается, может плавать и быть даже не пароходиком, а разросшимся катером, и бороздки от него на воде - рельсы. На берегу порт с подъемными кранами, пейзаж - промышленнее некуда, но всего одна трамвайная остановка до острова с тусклой дырявой травой, крапивой и подорожниками. В трамвае соединилось урбанистическое и деревенское, шпалы, заросшие травой, одуванчики на рельсах, сходство с верандой и каретой, искры, провода, звоны... Посылаю еще рисунок из “трамвайных”.

attachment 2

062TRAMVAINII PARK.JPG

To: squirrel@nowhere.com

28th September, 2004. 3:10 pm.

Продолжение, письма не сразу грузились из-за рисунков. Посылаю без них.

Отрывок из “Вида на живопись”:

“Гнилые мостки причала на рынке обозначили короткий переход между урбанистическим и деревенским. Дырки и точки на травинках намекали на близость промзоны, как и слой пыли, покрывавший яичницы одуванчиков и салатовые лопухи. Сам остров, блики воды и листья составляли гигантскую систему зеркал с изобилием солнечных зайчиков. Мы брали лупу, собирали лучи в фокус и направляли на травинку. Дырки на ней разрастались, вспыхнувший пожарчик мгновенно гасился лимонадом. Загадочность Заячьему придавала близость промзоны. Соседний остров Аннушка был неинтересен, слишком сельский, на нем паслись козы, темнел лес, на пристани стояли молочницы с бидонами”.

attachment


НА ОТЪЕЗД Ю.К.

Листья,

Зеркала агоний,

Все цеплялись за вагоны,

И все спрашивали листья

Листьев: есть ли осень там?

Все шуршали:

Дождь, не капай,

Умирай, как пыль за шкапом,

Не светись на черных лапах,

Дождик, дождик, перестань

К никому,

Земли пылинка,

Я прильну,

Как лист к ботинку,

И уйду чужой походкой

По снесенным городам.

To: squirrel@nowhere.com

29th September, 2004. 6:11 аm.

SUBJECT:GOROD

Как-то ездили с Леной и Володей Г. в ресторанчик в Абу-Гош. Говорят, там самый вкусный хумус. Зарисовала с веранды дорогу. Пошлю в приложении. Всякий раз, проезжая Мевасерет-Цион, вспоминаю, как впервые увидела Иерусалим. Мы поднимались из Бен-Гуриона, миновали Шаар-а-Гай, что означает ворота ущелья. Иерусалим выскочил нам навстречу из-за поворота. Первое впечатление: на горе - город из голубого, лимонного, зеленого свечения. Цвета в основном холодные, как в северном сиянии, оранжевого и красного почти нет. Стены - граненые стаканы. Город из прожекторных лучей, искр, “небо в алмазах”. Словно нет дерева, камня, кирпича, балок, арматуры - только стекло. Иерусалимские огоньки всегда дрожат, отчего кажутся хрустальными. Дрожание объясняют преломлением света в горном воздухе. Контуры двоятся, троятся, так видит близорукий, потерявший очки.

attachment * * *

Ветка стала рукою черта,

И все тянет в водоворот

Черный цвет внутри натюрморта,

Словно полость в кувшине живет.

Но любой подрамник истертый

И любой оконный проем -

Это город, суть натюрморта,

Вертикаль, кривая, излом.

To: squirrel@nowhere.com

29th September, 2004. 1:05 pm.

Сочетание слов горный хрусталь и кварц знакомо с детства. Хрусталь в горах - вдвойне хрусталь. Хрусталь, по-гречески кристалл – стекло с нерезкими, как у призраков, краями, стекло, которое хрустнуло, с которым что-то случилось. Художник превратил его в мириады граней c радужными лучиками. Хрусталь вроде окультуренного стекла. Лена Игнатова: ”…Иерусалим хрустальный стекает вниз ручьями огней, а небо в алмазах отсюда видней, чем с нашей родины дальней". Я часто слышу, что Иерусалим не город, а место. Считается, что город от не-города отличает “соединение современной культуры и старой среды”. Но невозможно поверить, что этот кусок сияния среди пустыни – не город. * * *

В небесах облака из подснежников, зодчество

Это тайное ты меж ресниц наблюдал,

И вершину надменную, пик одиночества,

Обливаясь слезами, во сне штурмовал.

И заметил ты только в посмертном издании:

Кто-то в тундре, на вечной ночной мерзлоте,

С гениальностью северного сияния

Написал этот мир, сединой в темноте.

To: squirrel@nowhere.com

29th September, 2004. 2:15 pm.

Городоведение делит грубо города на две группы: города, которые на холмах и на материковой почве, и города, которые на берегу или на дельте реки. Вода всегда присутствует и у холмистых городов, но она у них не главное. Иерусалим - единственный пример города без воды, как Венеция - единственный пример города без суши. Он весь - воплощение в камне Великого поста Судного Дня, когда даже пить нельзя. Это город на песке, само существование в нем кажется зыбким. Вода в Иерусалиме есть, но со знаком минус, минус этот огромен, вода для него самое главное. Воды нет, но есть громадная жажда, в воображении нас никто не ограничивает, мы вольны представить сколько угодно воды, бесконечные половодья, больше, чем в любом реальном городе на берегу. Пески и барханы на горизонте кажутся волнами, Особенно в хамсин. Как раз к теме - в приложении седьмое стихотворение из “Марины”.

attachment 7

С тех пор так, наверное,

И повелось,

Ты выключил небо,

И море зажглось.

Но с берега кажется

Наоборот,

Что море летает,

А поезд плывет.

Но так повелось,

И все кружит, летит,

Летит голубое,

Зеленое мчит.

В бреду повторяешь

Морей имена,

Но имя имен

Безымянно - она.

Тo: squirrel@nowhere.com

29th September, 2004. 6:10 pm.

У города отношения дружбы–вражды с окружающей средой. Пары город и море, город и гора, город и пустыня, город и лес, город и небо ведут себя по-разному. Есть города почти без неба. В Риге и Стокгольме бывают такие узкие улицы–щели, что неба совсем нет. И оно вдобавок часто закрыто тучами.

Natasha wrote:

>В Иерусалиме уникальное сочетание городских огней и пустыни.

У меня были строчки про иерусалимские дрожащие огни. “По небосводу дней, по панораме светящий след стихов, как поезд, мимо, к холодным витражам над городами, но предал ты огни Иерусалима…”

To: squirrel@nowhere.com

30th September, 2004. 6:30 am.

У нас была пересадка в Праге. Города для меня делятся на похожие на Ригу и непохожие. Наверное, чтоб понять свой город, понадобилось из него уехать. Кафка сказал про Прагу: “У этой мамочки когти”. У Риги тоже. Хотелось исходить ее всю, перелистать каменные страницы. Раньше они с трудом переворачивались, как чугунные, а сейчас не ходилось, а леталось, не чувствовалось сопротивления камня при перелистывании. Поняла, что скольжу вдоль города по касательной. Город утратил вес. Раньше что-то пражское в нем было. Особенно то место, где наш дом. Мы жили на Калею, рядом Пейтавас с единственной уцелевшей синагогой, наш общий друг Боря всегда оставлял у нас мацу, чтоб не таскаться с ней по городу. По вечерам в праздники улица наполнялась толпой, говорившей на идише, сейчас ее нет. Улицы напоминали пражский Йозефов, не удивилась, если б сам голем промелькнул. Слово голем было эмблемой идиша. Когда родители Р. сердились на него за безрукость, они называли его лейменер гейлем - оловянный голем. Не сочти за снобизм, но скучаю по обшарпанным фасадам. Трещины - морщины на лицах домов наполняют поверхность временем. Темные ручейки полны утекшей воды, барочные линии кракелюров извиваются, повторяя рисунок переулков Старого города, рифмуются с ними. Резонанс возводит впечатление в степень.

Мне было тринадцать лет, когда при ремонте замазали отметки моего роста. Я очень плакала. Трещина во всех языках слово звукоподражательное. Оно шумное, живое, сrack. У Даля трещина - щель, расщелина. Старый город Бремена, похожий на рижский, как близнец, называется Шнур. Узость - главный признак щели. С трещинами всегда что-то творится, в них хочется заглянуть, они струятся, в них что-то просачивается. Из щели тянет рижскими запахами - сырым камнем, подъездами. Семиотик бы сказал, что трещины - это текст. В них есть тайна, точной их глубины никто не знает. Свежевыкрашенная стена - глухонемослепая, прошлое в ней замуровано, она глядит лишь бельмами, у нее нет ни глаз, ни слуха. Без трещин рисунок не змеится, не вьется, не шуршит. Не рифмуется со щелями – переулочками. Нет рифмы и резонанса впечатления. Все на одной плоскости.

На нашем доме была трещина - след бомбежки. На нее поставили бумажку, чтоб следить по ней, расширяется ли щель, т.е. ввели временную координату.

Вот, целая ода трещине получилась.

Небоскребы не раздражают - они тоже полны временем, только настоящим, а не прошедшим. Небоскребы в советское время без джаза, чикагского блюза, пестрой нью–йоркской разноязыкой толпы, без раскрашенного воздуха свободы выглядели как гигантские надгробные памятники городской культуре. Например, рижский Дом Колхозника. Памятник латышским стрелкам и музей революции мазохистски оставлены на ратушной площади на пятьдесят лет. За это время два с половиной поколения могут свихнуться. Мысль главного художника города, моего давнего знакомого, понятна – символ эпохи, соц-арт. Но лучше бы свезли бы такие произведения в огороженное место и устроили бы зоопарк для скульптур.

To: squirrel@nowhere.com

30th September, 2004. 5:15 pm.

Прочла про себя у Поли в Живом Журнале:

“Убедительная просьба: если можно, дорогие юзеры, не материтесь в комментах к записям в моем журнале. Или же материтесь только по необходимости - если уж совсем никак, ну никак эту мысль по-другому не выразишь (такое ведь бывает). У меня родители, понимаете, растут. И журнал читают. Заранее спасибо”. Еще пример рокировки поколений. Когда Поле было шесть лет, моя мама водила ее на сольфеджио. Однажды, вернувшись, Поля спросила: “Если завтра будет гололед, как я приведу бабушку домой?”

В двадцатилетнем возрасте я решила учить немецкий. Купила в магазине

“Глобус” (был такой магазин книг из стран народной демократии) гедеэровский учебник с пластинками. Включила. “Майне тохтер ист партай-геноссе. Майне муттер ист партай-геноссе. Майне швестер ист партай-геноссе. Майн брудер ист партай-геноссе”. И так - чуть ли не вся первая сторона пластинки.

Хорошо, что мы встретились в Юрмале... Мы любили ее ранней осенью, не в сезон. “Второе сентября, мы опоздали, на рижском взморье кончился сезон. Мы люди сентября, мы опоздали...” Это Межиров.

Ты спрашивала, что я выставляла когда-то в Москве на Малой Грузинской? Рисунок старый.

attachment 1

063LOSHADKA.JPG

attachment 2

064KORABLIK.JPG

To: squirrel@nowhere.com

30th September, 2004. 7:17 pm.

Проходила по Тербатас, то есть Тартуской, она же улица Петра Стучки, мимо бывшего антиквариата, Вспомнила достопримечательность времен нашей юности, работавшую там “рыжую Тамару”, жену известного в городе коллекционера. Я ее когда-то описала в очерке “Вид на живопись”.

attachment


РЫЖАЯ ТАМАРА

У нее был редкий оттенок рыжих волос, они, казалось, на все бросали розовый отсвет. Она слегка грассировала: " Мой муж собирает книги по искусству, по архитектуре, по эротике”. Мы так и прозвали ее: “Эротика”. В шестидесятые она казалась диковинкой. У Тамары продавались заграничные альбомы - Ван-Гог, Руо, Пикассо, Сезанн. До того этих художников я видела лишь в дешевой папиной книжке про импрессионистов и в репродукциях “Огонька”, которые мы вырезали и складывали в папки. Да еще в разоблачительных брошюрках про гнилую западную культуру. Слабый свет просвечивал сквозь муть скверной печати. Потом “Огонек”, “Изогиз” и “Аврору” вытеснил гэдээровский “Вельт дер кунст”. А здесь можно было подержать в руках издания Альбера Скира. В магазин заходили, как в клуб, – перекинуться словом со знакомым, поглазеть на альбомы, Покупали редко из-за дороговизны. Альбомы с отличными репродукциями были тоже частичкой Запада, цветного и запретного. В иные обложки можно было лишь подсмотреть, как в окошки. Чудеса возникали на миг, сверкнув, потом Тамара захлопывала книжку и быстро прятала под прилавок. Впрочем, картинка “Революция”, где Ленин стоял на голове, из альбома Шагала была вырезана. Слово "Скира” было паролем, по нему узнавали единомышленников. Я купила на стипендию Кандинского и была Тамарой принята как своя. Правда, больше я не приобретала, и она потеряла ко мне интерес.

Когда я последний раз встретила ее перед отъездом, розовых волос уже не было, вместо них пегое, неопределенного цвета вещество. Я поняла, что она больна. Мне сказали, что у нее рак. Я поздоровалась, и она долго глядела мне вслед.

Тo:squirrel@ nowhere.com

1st October, 2004. 8:15 am.

SUBJECT:GLAVMISH

Мы жили в Старом городе. на улице Калею 54. Естественно, в подвалах там водились грызуны. Время от времени к нам стучалась санитарная инспекция, женщина спрашивала: "Мышки, крыски есть?" Она необычайно походила на предмет своих преследований, и звали мы ее Главмышь. Не замечала ли ты, что люди становятся похожи на тех, кем они занимаются?

To:squirrel@nowhere.com

1st October, 2004. 11:10 am.

SUBJECT:IDISH

Родители Р. говорили и по-русски, и на идише. Когда хотели скрыть что-то от окружающих, переходили на идиш. Идиш очень подходил для конспиративных разговоров по прослушиваемому телефону. Хотя, наверняка, среди подслушивающих были специалисты и по идишу.

20 января 1980 года Сахарова сослали в Горький. Хана узнала об этом первой. Она позвонила нам: "Дем зисен из битер" - (Сладкому горько).

To: squirrel@nowhere.com

2nd Oсtober, 2004. 6:29 pm.

Раз уж зашла речь о Риге, посылаю отрывки из папиных воспоминаний. В последний год жизни папа все спрашивал нас: "Как мои мемуары?” А мы отделывались обещаниями издать их, вначале отредактировав.

attachment

Из папиных воспоминаний:

"Моя мама держала еврейскую домашнюю кухню, чтоб прокормить пятерых детей. Я был старшим, и с шестнадцати лет давал уроки, чтоб помочь семье. У отца профессии не было, он уехал в Америку на заработки, бросив маму с пятью детьми, но не преуспел.

До этого юношей он побывал в Южной Африке, там открыл лавочку колониальных товаров, но началась война с бурами, и он прогорел..."

Кстати, самые страшные слова для папы были: "У него нет профессии", он произносил их шепотом.

“Мой отец был очень странным человеком. Я понятия не имел, чем занимался мой отец, но знаю, что он делал все, чтоб я получил образование. В то время, когда он был трижды банкротом и его выкидывали из квартир, и семья очень нуждалась, мой отец отдал меня в гимназию Ландау, очень дорогостоящее учебное заведение”.

Папины “няни” (метапели) часто менялись, один из них, записывающий воспоминания, в этом месте на полях приписал: “Зачем? Для форсу, что ли?”.

“…Госпожа Ландау всегда подчеркивала, что в ее гимназии учатся только дети из богатых семей. Из всех учеников я был в классе самый скромный. Кажется, госпожа Ландау потом погибла в гетто. Кроме того, мой отец в это же время определил меня учиться на скрипке. Учителем был Зиверт, немец. Помню, его пригласили на мою бар-мицву. Если бы я продолжал учиться скрипке, то была бы у меня, возможно, другая судьба.

Со мной в одной группе учился скрипач Стурастепе, впоследствии ставший известным в Риге скрипачом и композитором.

В третий раз имущество пришел описывать мой сокурсник по юридическому факультету, он сказал мне что-то презрительно-насмешливое....”

To: squirrel@nowhere.com

3th Осtober, 2004. 6:29 pm.

“Если бы я продолжал учиться скрипке, то была бы у меня, возможно, другая судьба”. Несостоявшиеся варианты судьбы отбрасывают тень на лицо человека. И человек, если присмотреться, весь в пятнах, бликах, кружевной тени. Контуры личности не резко очерченные, а мерцающие, дрожащие. Сквозь контуры просвечивают множество иных, возможных силуэтов, как на кубистической картинке. Секрет актерства и перевоплощения, может, кроется и в этом, человек порою играет свою иную судьбу, намеченную пунктиром.

О судьбе: У папы был друг, Шая Тол, химик и поэт. В 52-году в разгар кампании по делу врачей его посадили. С поэтом Самуилом Галкиным они оказались сокамерниками. Маленькой дочке Шаи, подружке моего детства, Розе, Галкин посвятил стихотворение о розах на снегу. Родители очень огорчались, что Нина, жена Шаи, потеряла автограф. Л. Розенталь, о котором я тебе уже писала, сказал на семейном юбилее про папу слова, которыми я горжусь: Яша собирал деньги для семьи Шаи, в то время когда многие переходили на другую сторону улицы, лишь бы не поздороваться с его женой. Папу тогда выгнали из адвокатуры, и он на какое-то время стал безработным.

Tо: squirrel@nowhere.com

4th October, 2004. 2:18 pm.

Не успели вернуться, как появился Эйнланумирпесет. Это прозвище нашего соседа из Турции. Первое, что он нам сказал, знакомясь: "Эйн лану мирпесет" (нет у нас балкона). Его это очень мучает – негде отдохнуть. Он лежит всюду: во дворе, на барьерчике, на уличной скамеечке. А недавно я увидела его отдыхающим в майке и трусах на лавке у автобусной остановки. Там он лежал молча, в обиде на мир, лишивший его мирпесета. Эйнланумирпесет помешан на тишине. Раз в полгода на него находит. Он появляется у окна, к счастью, бронированного, часа в два ночи, колотит в него и кричит, что у нас дверь хлопнула, кмо пцаца (как бомба). Еще он кричит, что мы осим оргиот ба лайла (устраиваем оргии по ночам). Реальная пцаца его, по-моему, не очень беспокоила. Как-то после четырехчасового обстрела, наконец, наступила тишина, и тут явился Эйнланумирпесет и стал колотить в дверь.

В промежутках между приступами он дружелюбен, предлагает тремп и т. д. Тремп, если ты забыла, здесь – подвозка. Может, в душе у него шум и хаос? Отсутствие тишины внутренней вызывает навязчивое стремление к тишине внешней.

У мамы в детстве под их квартирой жил сосед - немец, обожавший тишину, который был недоволен, что они с братом шумно бегают и топают. На что дворничиха-немка сказала (по-немецки звучит выразительней): “Запретить детям бегать я не могу. Но знаете что? Купите детям мягкие тапочки”.

To: squirrel@nowhere.com

7th November, 2004. 4:25 pm.

SUBJECT:SEDMOE NOIABRIA

Как раз к седьмому ноября. Лиза дошкольницей ходила в группу. Она всегда была правдолюбива. Готовили праздничный утренник, и ей досталось стихотворение Михалкова: "Я вижу город Петроград в семнадцатом году, бежит матрос, бежит солдат, стреляет на ходу...". На что она заявила: "А мой папа говорит, что это стихотворение - дерьмо". Тут началось. Меня вызвала заведующая, перепуганная Фира Лазаревна: "Вы собираетесь уезжать? Неумный поступок вашего мужа..." и. т. д. Мы в то время никуда еще не собирались. На скандал вышла воспитательница группы, тактичная Оксана Васильевна. Она тихо сказала: "Я ей заменю классикой". И дала учить что-то про березки. А сейчас Фира Лазаревна сама где-то в Израиле. В аттачменте стихи.

attachment


В А Г О Н А М

Сойти с ума над колеей,

Как снег из песенки вагонной,

Над остывающей землей

Летит состав завороженный.

Над ним небытие и ночь,

Под ним агония перрона,

Прогнать, как наважденье, прочь

Гремящую змею вагонов.

При свете утреннем не счесть

Всех рельс, сошедших с небосклона,

Звенит стекло, грохочет жесть

В фальшивом золоте газона.

To: squirrel@nowhere.com

14th november, 2004. 10:34 аm.

SUBJECT:JURMIX

Помнишь, ты собиралась делать передачу о Лотмане и просила записать эпизоды, с ним связанные. Юрий Михайлович часто бывал в Риге. Иногда к нам заходил, как-то даже без звонка, поскольку мы жили в пяти минутах ходьбы от вокзала. Ныне несуществующий поезд “Чайка” из Тарту шел четыре часа. Помню, Юрмих приезжал в Ригу на выставку коллекции Хаммера. Он сам в молодости рисовал. Средний сын Лотманов Гриша был начинающим живописцем. Как-то Юрмих даже просил Р. о помощи - хотел, чтобы Гриша хотя бы временно поработал у художников в нашем рижском театре Адольфа Шапиро, побыл в творческой среде. К художникам Юрмих относился с живым интересом. Кроме того, Юрий Михайлович был джентльмен с безукоризненными старомодными манерами, как я уже говорила, у любой студентки спрашивал разрешения снять пиджак. Это сражало наповал, в него гимназически влюблялись. Он в первую очередь проявлял внимание к хозяйке дома, а потом уже переходил на остальные темы. Каждый раз он смотрел мои новые работы, тепло отзывался о них, и это меня радовало. Как-то в очередной раз он нашел в них общее с Анатолием Капланом, с которым дружил и писал предисловие к его альбому иллюстраций к "Мертвым душам". Альбом потом вышел в Германии. Юрий Михайлович считал, что я обязательно должна побывать у Каплана в мастерской. Он написал рекомендательное письмо с лестными характеристиками, стал объяснять, как пройти. В его жестах была редкая легкость, предполагавшая, что поездка не будет отложена в долгий ящик. (Когда у Р. была заминка с получением новосибирского отзыва о диссертации, он сказал: продайте штаны и летите в Новосибирск). Он говорил так, как будто Каплан и не жил в другом городе: "Дойдете до ДЛТ, завернете в переулок, поднимитесь на третий этаж…" Надо было так и сделать, отправиться на вокзал и сесть тут же в ленинградский поезд. Он, немолодой человек, был так легок на подъем, словно вовсе ничего не весил. Ему было всего 57 лет тогда, но почему-то он казался мне старым. Что-то мне помешало сразу поехать, потом родилась Поля. И я не выбралась. А потом Каплан умер. И всю жизнь мне стыдно. Порядок в нашем семейном архиве оставляет желать лучшего, боюсь. что не все сохраниться. Поэтому пересылаю тебе письмо Юрия Михайловича (2 стр.):

attachment

065.066PISMO JURMIXA

To: squirrel@nowhere.com

17th November, 2004. 2:29 pm.

67. 01PAPA I JAN LIPKE

Ты просила вспомнить что-нибудь еще из истории дома. Папа мечтал о карьере скрипача, а пришлось стать адвокатом – надо было кормить семью. Но благодаря этой профессии он делал добрые дела. У меня почти нет друзей, которым бы он не помог – кому комнату спас, кому пенсию для родителей выбил.

Из папиных воспоминаний:

“Людмила Васильевна, врач, чье дело я вел, стала моим преданным другом и семейным врачом. А что я ей сделал, я забыл. Кажется, комнату отбил”.

И еще из папиных воспоминаний:

“Некоторые латыши спасали евреев. Например, один латыш, фамилию которого я забыл ( однажды я защищал его в суде в 53 году, он был завскладом), очень простой, честный человек. Он приезжал в Израиль, и выходцы из Риги принимали его очень тепло. Этот человек спас многих евреев во время немецкой оккупации. В его ведении была машина - грузовик, на котором он вывозил евреев в безопасные места. Многие мои друзья: Фриш – зубной врач, Дризин – промышленник, Хазан – тоже промышленник были спасены таким образом от немцев”.

Когда мы собирались в Израиль и разбирали папин адвокатский архив, на глаза попалась папка из письменного стола. Это оказалось дело Жана Липке, он работал кладовщиком, и пользуясь его неграмотностью, какие-то люди обвинили его в растрате и хотели упечь в тюрьму. Это был навет и, кажется, неспроста. Рижанам не нужно объяснять, кто такой Жан Липке. Его называли латышским Валленбергом. Он и его жена Иоханна спасли 55 евреев. Портовый докер Липке с приходом немцев устроился в “Красные амбары”, склады Люфтваффе. Брал “жидов” для работы в амбарах, обменивал их на своих друзей, которые с желтой звездой на груди возвращались в гетто. Выйти из гетто с паспортом было несложно. Прятал он евреев в прорытом подземелье у себя на острове, в подвале.

Папу попросили вести дело его друзья, спасенные Жаном Липке.

Сейчас покойного Липке чтут в Израиле и Латвии. В «Яд ва-Шем» на Аллее Праведников есть дерево в его память. А в 53-году ему приходилось скорее скрывать свое прошлое. Но в Латвии среди судей попадались порядочные люди, его подвиг мог послужить защите аргументом. Папа выиграл дело. Жана Липке тогда оправдали.

To: squirrel@nowhere.com

18th November, 2004. 6:30 pm.

Natasha wrote:

Gde papka?

К сожалению, в суматохе срочного отъезда мы мало что соображали, папка осталась в квартире и пропала, как и многое другое.

To: squirrel@nowhere.com

19th november, 2004. 1:20 pm.

SUBJECT: ДЕДУШКА

Когда бываю в Риге, стараюсь пройти по нашей улице. И всегда меня охватывает тревога. Сорок пять лет я входила в наш подъезд – улица Калею 54, и всегда со страхом – не идут ли за мной. И это повториось, наверно, около 300 000 раз. Лестница, ведущая из подъезда, во внутренний двор-колодец и подвал, прибавляла страху. Это, наверное, одна из причин отъезда.

Я поняла, что каждый раз вспоминаю одно и то же. Я избегала это рассказывать. Про дедушку:

C 55-года в Риге стали появляться первые телевизоры, КВН-49 с линзой. Линза заполнялась глицерином или, чаще всего, дистиллированной водой, мне хотелось окунуть туда палец. Семьи, в которых был такой телевизор, считались зажиточными. У моей подружки, девочки из офицерской семьи, Ларисы Оленюк, был такой телевизор. Весь наш 4-а класс ей завидовал. В тот вечер меня отпустили к ней смотреть "Тайну двух океанов". Мой 72 - летний дедушка, папин отец, отличался завидным здоровьем. Он работал в маленьком киоске утиль сырья, подрабатывал к крошечной пенсии. По-моему, всю зарплату он тратил на пирожные и конфеты для меня. Дедушку я очень любила. Он постоянно приносил домой старые подсвечники, как-то принес чугунную литую чернильницу со звоночком, она стояла на папином письменном столе. Его ругали, что он тащит домой всякий хлам. Свое место работы он называл "палаткой". Блошиные рынки Европы напоминают мне о ней. "Палатка" стояла на отшибе в Задвинье.

Обычно он приходил из палатки в 6 вечера. Я вернулась к 10-ти после "Тайны двух океанов". В доме хватились, что дедушки нет. Позвонили в дверь, открыла я, на пороге стоял окровавленный дедушка. Он тут же рухнул. С переломом основания черепа чудом дошел до дому. А путь из Задвинья до дома в Старой Риге был неближний. Через несколько дней он умер в больнице. На него напали, позарились на зарплату - 32 рубля. Вещи в палатке не тронули, они тогда не ценились, все помойки были полны ими. Через несколько недель такой же случай произошел с другим стариком - дедушкиным другом Золотаревым. Золотые часы - свадебный подарок у дедушки не отобрали, не заметили, они вывалились из потайного кармана пиджака. Они никогда не останавливались, а тут почему-то встали и показывали 5 часов, может, это и было время нападения.

В приложении рисунок:

Рига, место в Старом городе неподалеку от моей мастерской.

attachment

067STARAIA RIGA.JPG

Тo: squirrel@nowhere.com

21st November, 2004. 7: 45 pm.

Сегодня шел странный дождь, совсем горизонтальный. Потоки воды шумели, мешали спать, перед глазами все время какие-то схемы потоков, непонятные пятна и линии. Они навели на воспоминание. Был у нас в университете преподаватель научного коммунизма по фамилии Боград. Он называл нас потоком: "Поток, тише! Раньше потоки мне не мешали работать!".

To: squirrel@nowhere.com

2nd December, 2004. 5:15pm.

SUBJECT:ODA LINII

В последние дни и ночи, чтоб упорядочить хаос, который творится в моей голове, много думала о линии. Толчком к этим размышлениям стали рисунки Миши Гимейна, они мне нравятся, вплоть до желания подражать, написала в связи с ними “Оду линии”. (“Иерусалимский Журнал”, N5). Миша Гимейн, живописец, график, театральный художник, много лет в Москве был главным художником еврейского театра.

attachment


ЛИНИЯ ГИМЕЙНА

Если прислушаться к говору посетителей на любом вернисаже, из гула всегда ясно выделится его имя. Моше Гимейн повторяет известные слова: “Художники не говорят”, и он немногословен. Тем не менее, он говорит. Линии его рисунков порою ухитряются перерастать в короткие, текучие нити разговора: ”В результате этого разговора появился белый корабль и луна” и “Когда человек говорит, он рождает ангела…”. И “Попытка постижения понятия перевернутый”. Если внимательно всмотреться в иные подписи, то ритмом они сами напоминают его же перевернутые, зеркальные рисунки. Паузы и знаки препинания так строят речь, что фразы похожи на молчание. Он остается верен своему цеху. Сам он любит образ из книги “Зоар” – каббалистической “Книги Сияния”: "У каждой маленькой травинки есть свой ангел, который помогает ей расти, добывает ей пропитание”. Его рисунки – ода линии. Линия бежит, пульсирует, натыкается на саму себя, потом застывает, прерывается. Порою цепляется за лист, царапается. Кажется, она превращается в пунктир, уходит в паузу, топчется на месте, как бы размышляя, стоит ли продолжать движение. Она сходит на нет и рождается заново. Линия взрослая, умелая и детская, как “ точка, точка запятая”, как считалка про обведенную кривую рожицу с минусом внутри. Линия размышляет, иронизирует, цитирует, что-то заключает в кавычки.

Его линия не спорит с объемом, самонадеянно его подменяя. По его словам, “когда линии пропадают на белом листе... они есть, их просто не видно”. Она одновременно в беге и застывает на ходу. Эта смесь порыва и оцепенения –дань месту, в котором мы теперь живем.

To: squirrel@nowhere.com

3rd December, 2004. 3:14 pm.

Десятилетняя внучка Лены учится в школе Масорти. Дети в ней изучают Тору. По вечерам ребенок ходил в школу Мофет, где их знакомили и с советской историей. В голове у ребенка возникла путаница: "23 февраля - это ведь еврейский праздник? Красная Армия, она же вывела евреев из Египта!".

Дети воспринимают без объяснений то, что носится в воздухе.

To: squirrel@nowhere.com

12nd December, 2004. 5:10 pm.

SUBJECT:KSENOFOBIA

В первом классе моя подруга Ляна Сандлер обозвала другую мою подругу, Нину Шубину, жидовкой. Родителей Ляны, Юду и Фриду, вызвали в школу. Меня обзывали часто, внешность такая, что не спутаешь. У Р. внешность нейтральная, треугольник – очки, бородка, усы – для невнимательных прохожих это пиктограмма, знак интеллигента. Мы играли в бивер: кто встретит очки - два балла, бородка – один балл, очки, бородка, усы – аннуляция. Р. жидом ни разу не обозвали, лишь один раз крикнули вслед по-латышски: “реснайс криевс” (толстый русский).

Отвечаю на твой вопрос. Условия, по-моему, не всегда имеют значение. Лучшие свои акварели я написала на гладильной доске, живя на съемной квартире в Гива-Царфатите.

To: squirrel@nowhere.com

31st December, 2004. 5:10 am.

Вот такое письмо oт провайдера я сегодня получила, а ты?

From: provider@nowhere.com:

Hi, author!

Happy Christmas and Hanukkah!

Happy New Year! We are happy to inform you that you are still a member of the community www.virtual.nowhere.com.

You must login and verify your password. The deadline is December 31, 2004. If you became a real person and now live in reality, then we regret to inform you that you can't stay in our community. Sincerely yours, President of the Community.

To: squirrel@nowhere.com

31st December, 2004. 6:15 pm.

Вот и еще год прошел. Наступающий вроде не високосный и не четный, будем надеяться на хорошее. Омыта вечность беспределами, морями красными и белыми… На этот раз без аттачмента, компьютер барахлит. Мне нравится слово аттачмент, в нем звучит отточие.

To: squirrel@nowhere.com

2nd January, 2005. 5:50 am.

SUBJECT:SHOFERKA

Хочется начать первое в этом году письмо с бодрого слогана, который в числе прочих предложен в качестве наклейки на машины в русском книжном магазине на автобусной станции: “Крепче за шоферку держись, баран!” Мечтаю об уроках вождения, но не решусь никак. На картинке моя любимая улица Суворова в Риге.

attachment

068SUVOROVA.JPG

To: squirrel@nowhere.com

3rd January, 2005. 11:50 am.

SUBJECT: ALKOGOL

Неприятности: жесткий диск полетел, пропала переписка, огромный счет за воду, неудачный урок – дети баловались, поливали стенки гуашью. Пишу с лизиного компьютера. Еще и бессонница – врач посоветовал на ночь немного алкоголя. Но с этим сложности.

Natasha wrote:

no s etim slozhnosti - pochemy?

Когда-то мы с подругой Эммой, две семнадцатилетние провинциалки, поехали на зимние каникулы в Москву. Родственники расстарались, раздобыли билеты в театры, в том числе и в свежепостроенный Дворец Съездов на оперу Мурадели "Октябрь". Чтоб их не огорчать, мы отправились и туда. Сидим в партере и слышим арию: Ленин с броневика поет апрельские тезисы. Мы заскучали и решили со второго отделения уйти в кафе. Отправились в банкетный зал, а там деликатесы: бутерброды с черной икрой, коктейли с соломинками и прочие модные диковинки. На соломинки мы купились и заказали по вишневому пуншу с плавающими ледяными ягодками. Выпили, вдруг я побледнела и упала в обморок. Вызвали врача, и меня отнесли в медпункт. Пока меня несли, подруга все время плакала. Принесли в медпункт, отделанный изумрудным кафелем, по тем временам роскошь невиданная. Тут я очнулась. Но с тех пор пить побаиваюсь.

To: squirrel@nowhere

4th, January, 2005. 9:42 am.

Ты спрашиваешь про Б.Б. Ему сделали операцию – пересадку почки. Очень тревожно.

Тo: squirrel@nowhere.соm

6th January, 2005. 10:15 am.

SUBJECT:BERGMAN

Спрашиваешь, какой мой самый любимый фильм? “Земляничная поляна”, пожалуй. О Бергмане. Пересылаю тебе бумажное письмо Р. из Стокгольма. 1988 год. Перестройка, впервые выпустили в капстраны, поездка от ВТО – Всесоюзного Театрального общества.

attachment 4 мая, 88г.

Привет из Стокгольма! Покажи это письмо Лизику и Пончику! Здесь нас разместили у коллеги – Бруниуса, бывшего завлита Королевского театра. Душ в кабинке с задвигающимися дверями из прозрачной пластмассы, чтобы ни капли не попало на пол. Приехав вчера утром после бессонной ночи на пароме, а до того – бессоннейшей ночи хельсинкского городского круглосуточного майского праздника, узнали, что вечером в Королевском театре долго-долго жданная премьера спектакля Бергмана “Долгая дорога в ночь” по О’Нилу. Стали клянчить билет. В ответ закатывались глаза, билеты раскуплены за полгода до премьеры, сам Бруниус записан на октябрь. Но увидев, что мы чуть не заплакали, он пробурчал, что ничего не обещает, будет стараться что-то сделать. И исчез. Группу весь день водили по городу. За пять минут до начала спектакля нас где-то разыскал примчавшийся на такси Бруниус, взял меня и Славу Кокорина, очень возбужденный, он весь день бегал по городу, вымаливая контрамарку, и такси помчалось к театру. Нас вдвоем посадили в какую-то пустую ложу с тяжеленной бархатной портьерой и золотыми креслами. Мы в потертых джинсах и свитерах, но публика в шиншиллах и фраках нас просто не видит, сначала почувствовали себя голыми на площади, но потом успокоились, поняли, что мы – человеки-невидимки. Сели. А спектакль чего-то не начинается. Я посмотрел на часы. И вдруг из темноты ко мне выплывает служитель в каком-тогенералиссимусовском мундире и что-то шепотом спрашивает по-шведски. Я от ужаса – сейчас выставят! – киваю. Оказывается, спросили, можно ли начинать. Мы сидим чуть ли не в королевской ложе. Раздается звонок, занавес открывается. Таким образом, я его и открыл. Тут я от недосыпа и пережитых волнений на секунду смыкаю глаза. Просыпаюсь через два с половиной часа к аплодисментам и закрытию занавеса. На сцене кланяется Ингмар Бергман.

To: squirrel@nowhere.com

7th January, 2005. 6:25 am

Посылаю стихи.

attachment


Л И С Т Ь Я М 2

Над слякотью ниже и ниже,

Казались то шелком, то жижей,

Но словно весною в Париже

Ты с ними не раз побывал.

Но с каждою осенью старше

Летят они лестничным маршем,

И с каждым пролетом все дальше

Заваленный листьями зал.

И на винтовом повороте

Вдруг стали поляной в полете,

В день праздничный солнцеворота

Их быстрый поток иссякал.

To: squirrel@nowhere.com

8th January, 2005. 7:45 am.

SUBJECT:BELOE NA BELOM

День прошел под знаком ожидания снега. “Снег утренний, дневной, вечерний...” – не знаешь, откуда это? Кажется, такие стихи были в “22”. Ты ведь там работала, может, помнишь? Можно составить тома "снежной антологии", но мне больше всего запомнились строчки малоизвестных хиппи: "Ах, под Ромашковым снег был фисташковым..." В романе датского писателя Питера Хега “Смилла и ее чувство снега” гренландка, дочь гренландской охотницы и датского врача, переехавшая в Копенгаген, различает до семидесяти видов снега. Наверно, есть и семьдесят первый – ожидание снега. В Иерусалиме мне не по себе в снег, слишком они со снегом похожи, оба альбиносы, оба состоят из холодного, как северное сияние, свечения. “Вот так художник иногда напишет белое на белом”, - были у меня такие строчки, посвященные Изе Малеру. Иерусалим на фоне снега - белое на белом. Иерусалиму, казалось, по рангу соответствует белое – торжественный цвет свадебных платьев, больничных простыней, похоронных саванов, символ светоносности. Но здесь снег быстро превращается в стекловидную массу, наверно, и у нее есть название. Может, это по Смилле: “ледяное сало - grease ice”, из него в свою очередь возникают отдельные льдинки – “блинчатый лед - pancake ice”. Мы привыкли к снегу разноцветному, театральному конфетти, кружащемуся в свете фонарей. В Иерусалиме он грозный белый. Снег привычен по соседству с теплом, когда припорошивает синие, желтые огоньки окон. Знакомое с детства видение - прохожий идет по скрипящему снегу к теплому дому. За рамкой картинки обязательно горящий камин. Привыкли к разности потенциалов – полюс холода и полюс тепла. Здесь в снег это напряжение отсутствует, оно заменяется напряжением между черным и белым цветом. Из-за домашнего ареста снег здесь похож на грипп, трудно выйти во двор, нет подходящей одежды и обуви. Суровый Иерусалим превращает чудесное явление природы в очередное испытание.

To: squirrel@nowhere.com

9th January, 2005. 10:15 am.

У белого двойная природа. Это цвет ангелов, но и грязь к нему лучше всего пристает. Он и цветоубийца, и родитель радуги. Опять писала радугу, засыпанную снегом, на этот раз при рассветном освещении. Снег, засыпающий радугу, собирает цвета назад в белое.

Белый - отрицательный цвет, краска небытия. Он бывает добрым и злым – цвет ледников, стихийных бедствий, морской пены в шторм, взбесившегося пива. Это еще цвет ремонта, ежегодно, в день первого снега невольно пересматриваются ценности. Белый – седина, саван, смерть, обморок, холод, проказа, лишай, тишина, одиночество, сибирские лагеря.

В 20-м веке снег себя скомпрометировал. “Снег если бы летел снизу, был бы окрашен грязью и кровью,” - прочла у Штейнзальца.

Все-таки снег скорее свет, а не тьма. Снег – солнце северных стран, и Смилла вспоминает свое гренландское детство, когда в полярные ночи играли на улице без электричества. В Гренландии земля – лед, а небо – северное сияние.

Еще про тоску по снегу. Как-то мы с Лизой вернулись в два часа ночи из гостей, во дворе лежал глубокий снег. Лиза пошла в сад и набрала его в миску и поставила в морозилку для Поли, живущей в Тель-Авиве. Снежки в тарелке казались пирожными.

В Иерусалиме у меня ностальгия по снегу, а в Риге – по солнцу. Поскольку какая-никакая, а зима, а снег еще и символ ажурности и кружев, то вот тебе в аттачменте старая графика “Зима”.

Стихотворение написано после осенней поездки в Ригу.

attachment


КАЛЕЮ 54

Был ли снег, засыпающий зал ожидания,

С водосточной трубы был ли сколот нарост,

Был ли город, застывший в минуте молчания,

Все кварталы и неба огромный погост.

Я на Пейтавас встречу прохожего с пейсами,

Поменяю местами “прощай” и “прости”,

То, что город напишет трамвайными рельсами,

Никакими метелями не замести.

Но за стенкою, заново оштукатуренной,

Есть рисунок вполнеба, он тучею стерт,

Пахнет бывшею комнатой, снегом прокуренным,

Ветер клонит и клонит к земле натюрморт.

attachment

069KRUZHEVNZIMA.JPG

Тo: squirrel@nowhere.com

13thJanuary, 2005. 9:05 am.

Еще про Иерусалим и живопись. Про выставку Мордехая Ардона.

По касательной к остальной иерусалимской иконографии проходит Иерусалим Ардона. Оказалось, чем абстрактней работа, тем ближе к иерусалимской сути. У него из картины в картину кочует детский то оранжевый, то лимонный шарик. Это Луна. И холсты его, как вид с Луны. Только с лунной высоты и можно передать наш город. В иерусалимском пейзаже есть лунность, Ардон прозорливо поместил Луну на своих пейзажах.

Тo: squirrel@nowhere.com

8th February, 2005. 7:45 am

У Б.Б. инфекция, осложнения после операции. Тревожно.

Тo: squirrel@nowhere.com

9th Fеbruary, 2005. 15:32 pm.

SUBJECT: TANJA BEK

Умерла Таня Бек.

attachment * * *

И вот, как ливня смутная вода,

Струится жизнь с ночного небосклона,

И провожает в вечность поезда

Полярная звезда в окне вагона.

А там рисунок, стертый без следа,

На плачущей поверхности пруда,

И шум из бездны по краям перрона.

Остался светлый дым над светлой рощей,

В тумане встреча – через сколько лет,

И ждать ее всего трудней и проще

Глазам - лучам, тебе глядящим вслед.

Тo: squirrel@nowhere.com

10th Fеbruary, 2005. 8:22 pm.

SUBJECT:TANJA

В понедельник в полночь я увидела в интернете: Татьяна Бек умерла. Последнее письмо от Тани было всего с неделю назад. Я привыкла видеть под стихами и письмами - Татьяна Бек, третье слово не присоединялось никак. Но буквы продолжали гореть в сознании нехорошим светом, и я поняла, что это правда. А потом мне позвонила Светлана Ш. и подтвердила страшную новость. Таня должна была приехать в апреле. Таня помогала Р. в работе над книгой. Такое чувство, словно меня коварно обманули, прошлогодний танин приезд окружала аура легкости и светлого веселья, и я привыкла ждать от нее только радостей. Таня написала мне два письма, когда вышла моя книжка стихов "На правах рукописи". Письма бумажные, еще до эры электронной почты. Когда мне бывало нехорошо, я доставала их из конверта и перечитывала. Я ей сказала об этом в прошлом году в Иерусалиме, и услышала в ответ: "Я сама такой слабый человек, и я могу кого-то утешить..." Таня была автором ИЖ, я тебе писала о прошлогоднем ее вечере. Ждали второго вечера в апреле, она очень хотела приехать. Я больше не увижу на экране ее "Сусанночка, ау!". На последнее электронное письмо я ответить не успела. Не думала, что вместо ответа буду писать эти слова.

To: squirrel@nowhere.com

25th Fеbruarу, 2005. 8:22 pm.

SUBJECT:XRONIKA

Хроника: 25февраля, 2005. Теракт в ночном клубе Стейдж, пять убитых, десятки раненых. теракт прогремел в Тель-Авиве в ночь с пятницы на субботу. Бомба сработала у входа в ночной танцевальный клуб "Стейдж". По словам очевидцев, к очереди на дискотеке почти вплотную подошли двое арабов. Один из них неожиданно бросился бежать, в этот момент прогремел взрыв. На месте погибли четыре человека, более 50 ранены, четверо из которых находятся в критическом состоянии. Большая часть жертв теракта - молодые люди в возрасте от 17 до 19 лет.

По предварительным данным, была взорвана бомба весом около 30 кг, начиненная гвоздями и другими металлическими предметами. Взрывная волна была такой силы, что полностью сгорели два автомобиля, припаркованные у входа, а несколько кафе по соседству оказались буквально усыпаны осколками. Уже известно имя террориста-смертника. Это 21-летний Абдулла Бадран из деревни Дир ар-Русун (к северу от г. Тулькарем на Западном берегу реки Иордан). Бадран учился в университете Ан-Наджах, там, видимо, увлекся экстремистскими идеями и вступил в террористическую организацию "Бригады мучеников Аль-Аксы" (ФАТХ).

Привет! Ты наверно, уже знаешь про теракт? Сегодня впервые доехали на машине до Тель-Авива, навестили в больнице Борю, а потом гуляли с Полей по набережной, посидели в кафе на улице Ротшильд. Приехали домой, включаем телевизор: теракт как раз в нескольких десятках метров от Биньян-Опера, где мы припарковались. Пять убитых, десятки раненых. Типичная израильская история: “Я там проходил за час до ...”. Всех, кто умер, скорой не дождавшись, на прощанье фары ослепят, в пропасти, со всех зеркал сорвавшись, солнечные зайчики кружат.

Тo: squirrel@nowhere.com

9th April, 2005. 01:35 аm.

Сколько лиц и названий, из пекла лучей исковерканных, озираясь, к окраине света бегут города, и в кривом серебре, том огромном и плещущем зеркале, человек только рябь, только скопище игл, звезда. Что же нам на шелках, на щекочущих травах припомнится, стайка нот кружевных, боль зубная, полеты снежка, как же так получилось, что ты проживаешь не в комнате, где распахнута дверь, и вливаются в окна войска.

Тo: squirrel@nowhere.com

17th April, 2005. 4:35 pm.

Боря Бурманов

4. 07.1944 – 16.04. 2005

Произошла трагедия. Боря умер. Писать о нем пока очень трудно.

Его образ навсегда связан у меня с сиренью.

В 92 году, через четыре месяца после приезда, мы переехали в иерусалимский район Гива -Царфатит. Название в переводе с иврита означает Французский Холм, тогда мы почему-то произносили Гиват-Царфатит. В лифте я столкнулась со своим бывшим сокурсником. Оказалось, что мы соседи и живем в одном доме. И с той минуты и почти до последних своих дней он меня непрерывно опекал, будучи старожилом. Боря приехал почти на 20 лет раньше нас и заведовал компьютерным отделом в полиции.

Был лауреатом Премии Израиля, получил ее за создание особой программы по обнаружению преступников. По-мальчишески этим гордился. Как-то раз он неожиданно появился на нашем пороге с букетом сирени. Именно он открыл мне, что неподалеку от нашего дома есть кусты этих редких в наших краях цветов, напоминавших нам о Риге. Тогда Гива - Царфатит, кажется, был единственным местом, где можно было увидеть сирень в Иерусалиме, но с тех пор прошло тринадцать лет. Цветет сирень с неделю в конце апреля - начале мая.

Тогда же написала стихи про Гива-Царфатит. * * * С. Ш., Б. Б.

Над парком шелестит стихотворенье

И исчезает без черновиков,

Как листопад, меняя освещенье,

И оставляя горсть истлевших слов.

А что слова? Подачка иль звезда,

Та самая, чье повторяю имя,

Какие мы бросали города

За право умереть в Иерусалиме.

И в лунной зарождаются пыли,

Летят лучей сияющие нити,

На призрак дома, на друзей вдали

И на сирень в Гивате –Царфатите.

Куда же, спотыкаясь в слепоте,

Ведет дорога строчек и наитий,

И то, что бормоталось в темноте,

Договорю на сумрачном иврите.

To: squirrel@nowhere.com

13th July, 2005. 8:10 am.

SUBJECT:TERAKT

Хроника: Из “Ha'aretz”:

Натания, 13 июля, 18.30. Два человека погибли и как минимум 24 получили ранения в результате взрыва в торговом центре израильского города Нетания (Netanya), сообщает“Ha'aretz”. Состояние восьми раненых оценивается врачами как тяжелое.

По мнению полиции, террорист планировал взорвать бомбу внутри торгового центра "Хашарон", однако в последний момент передумал и привел взрывное устройство в действие на входе.

Ответственность за теракт взяла на себя организация "Исламский джихад", представитель которой позвонил в корпункт Reuters в Тулькареме.

Тo: squirrel@nowhere.com

5th September, 2005. 7:10 am.

Natasha wrote:

И я прочла “Дневник культурной девушки” Татьяны Юрьевой, подкупает смелость, с которой она записывает самые обыденные вещи.

Меня “Электронная почта” превратила в мемуаристку. По твоей просьбе, еще из рижской жизни.

Про папиного лучшего друга, пианиста Шуру Марьяновского. Они подружились, отбывая военную службу в конном взводе латышской армии. У них был рассказ, звучавший как анекдот: как-то на них накричали: “В конюшне по-французски не разговаривать!”.

Шура вспоминал, как они вместе с отцом, композитором Марком Марьяновским и Оскаром Строком сочинили песню - танго "Татьяна. Помнишь дни золотые...". Перед отъездом мы записали эту песню в шурином исполнении. Родным языком Шуры, потомственного рижанина, был немецкий, в его русском был легкий акцент, что прибавляло исполнению шарм. "Кусты сирэня...", - пел Шура. Запись не пережила третьего переезда и пропала.

Шура спасся благодаря музыке. Он играл в лагерном оркестре. Говорили, ему помог какой-то эсэсовец-меломан. Когда Ригу оккупировали, голубоглазый и светловолосый, безупречно говоривший по-латышски и по-немецки Шура вначале пытался выдавать себя за латыша. Боялся он не немцев, а местных жителей. И, в самом деле, кто-то на него донес, и он очутился в гетто, оттуда его депортировали в Бухенвальд. Пианиста Шуру взяли в команду музыкантов, он играл на аккордеоне и потому выжил.

attachment


В С А М О Л Е Т Е

Внизу, уменьшенный тоской,

Проспект чернеет сквозняками,

Там город с разной требухой,

С оставленными стариками.

Есть слезы, жалобы людей,

И куст, зависший над откосом,

И издевательства дождей

Над деревом простоволосым.

Есть невесомая судьба

Плыть над сожженными мостами,

Есть одиночество столба,

Лица над чистыми листами.

Казалось, не меня трясет,

А шар земной с его гробами,

Дома, ступени, небосвод

И тени с синими губами.

Калека там, в пиджак одет,

Стоит, как памятник вокзалу,

И только лист нам машет вслед

Своей ладошкою беспалой.

Тo: squirrel@nowhere.com

7th September, 2005. 8:14 аm.

Рассказ Шуры: "Возвращаюсь из Берлина в 45-ом году домой. В купе со мной едет советский полковник. Подаренный мне трофейный аккордеон привлекает его внимание. Завязывается дружелюбный разговор, пьем чай, обсуждаем войну и злодеяния немецкой армии. Разговор вдруг выходит на евреев. "Здесь я их понимаю,"- вкрадчиво произносит полковник”.

Рассказ мамы: “Утром (дело было в конце 45-го) слышу шум, в коридоре яшин отец (мой дедушка) с кем-то целуется. Это вернулся из Германии Шура:

- Вез чемодан с подарками, но его украли в Берлине на вокзале.

- А аккордеон цел?

Узнав, что цел, облегченно вздыхает”.

С детства помню этот аккордеон -– мерцающий ларец с перламутровыми инкрустациями и аметистовыми пуговицами. До войны Шура учился игре на фортепиано в Вене. Впоследствии ему пришлось стать лабухом, кормить семью, играя в ресторанах.

С Оскаром Строком мой спутник жизни в пятилетнем возрасте начал заниматься музыкой. Потом Строк передал его своей сестре, Розине Строк, бывшей балерине Литейного театра. Она была их соседкой, жила в Риге в доме по улице Миера 17, стены ее квартиры были увешаны картинами. Дети во дворе дразнили ее Резиной Давыдовной. Ее превосходную коллекцию живописи Р. смог оценить лишь спустя годы. Р. показал мне фотографию 1910-года из журнала “Артист и Сцена” – молодая Розина Строк.

Я всегда любила слушать шурину игру, четырехлетней Поле он подарил старое немецкое пианино, чудесно звучавшее, несмотря на треснувший резонатор. У Шуры был прекрасный старый рояль и пианино, каким-то чудом сохранилось отцовское наследство. Игра была необычной, он слегка джазировал. О шуриных интерпретациях высоко отзывались разные музыканты - музыковед Борис Аврамец, Владимир Спиваков, с которым он был дружен. Помню, как родители, вернувшись от Шуры, рассказывали, что увидели у него подаренную Спиваковым афишу корриды, привезенную из Испании: “Тореадор Александр Марьяновский”. В то время ездили мало, неудивительно, что на родителей плакат произвел впечатление. Музыкальную практику Шура проходил в концлагере. Он не состоялся как концертирующий пианист, но музицировал всю жизнь. Когда мы с Полей видели его последний раз, он, играя нам первый концерт Шопена, грустно сказал: “Всю жизнь его играю и постичь не могу”. В комнате болезни освещают воздухом лекарственным окно, и стихи, как листья, умирают, прожигая в сборнике пятно.

В аттачменте – картинка Старой Риги, это недалеко от нашего дома. И десятое стихотворение из “Марины”.

attachment 1

070MASHKINAMASTERSK.JPG

attachment 2

071ROZINA STROK.JPG


МАРИНА 10

Он доски для дома

На дюнах искал,

Для окон на пляже

Янтарь собирал.

И звуков не слушал,

Что с разных сторон,

Но море, но море,

Малиновый звон.

Здесь небо все в трещинах,

С рваной каймой,

И море с оборванной

Бахромой.

Не умер, он просто

Устал покрывать

Небесною рябью

Земную тетрадь.

Но все записалось

Само на волнах

В журнал корабельный,

Морской альманах.

To: squirrel@nowhere.com

8th September, 2005. 4:30 аm.

Со временем не только вещи, но и некоторые слова становятся музейными, “блошиными”. В пору моего детства, если помнишь, говорили:"перелицевать пальто". И делали - мне пальто перелицовывали. В словаре Ожегова это слово есть: "перешивать, делая изнанку лицевой стороной". А моей подружке даже два раза перелицовывали пальто, с изнаночной снова на лицевую. Но дети мои такого слова уже не поймут, портные теперь этим не занимаются.

Человек, наверно, ко всему привыкает. К знакомой Е.Г. приехал гость, математик из Португалии, а имя его состояло из известных по заборному чтению русских трех букв. На следующий день уже говорили: Мы с таким-то... были в Старом Городе, мы с ... ходили в Эльдад ве Зеу (ресторан такой) .

В приложении последнее стихотворение из “Листьям”. Может, издам еще книжку: "Стихи из книги "Электронная почта".

attachment 4

И были залогом движенья,

И вин незнакомых броженьем,

На солнечном их дне рожденья

Ты листья в корзине смешал.

Но стали на кладбище черном

Из цинка и жести аккордом,

И ты в их сознаньи узорном

Неясным штрихом проплывал.

Не море, не шум водопада,

Лавинный обвал листопада,

Ах, листья, лучистая падаль,

Гремящий по миру скандал.

Какая же дерзость и нега

В тех листьях, свалившихся с неба,

В грязи прошлогоднего снега,

О. если бы только ты знал!

И нам над могилой их братской

Когда доведется обняться?

Не листья в траве веселятся,

А мусор и ситцевый бал.

To: squirrel@nowhere.com

8th September, 2005. 6:10 аm.

Решила послать тебе письма Тани Бек. Так будет вернее для сохранности, в нашем доме они могут “забумажиться “. Письма к Р., наверно, войдут в книгу памяти Тани, а мои пусть будут у тебя. Письмам этим десять лет. У второго письма страничка уже потерялась. В нижнем правом углу письма автошарж. Я их раньше никому не показывала.

attachment

072PISMO TANI1.JPG

073PISMO TANI2.JPG

To: squirrel@nowhere.com

8th September, 2005. 4:25 рm.

Паника в связи с птичьим гриппом. Наши кошечки Виля и Пру иногда непрочь полакомиться птичками. Особенно к завтраку. Утром просыпаюсь, слышу птичье пение. Думаю - какое утро славное, вот птички поют. Выхожу в салон. Оказывается, птичка поет в зубах у нашей кошки Вили. Happy end - удалось спасти птичку в последнюю минуту.

attachment * * *

Пропавших без вести, как ты,

Без счета в полночи немилой,

Нарядна, в звездах золотых,

Огромная твоя могила.

Неточной рифмы недолет,

Нам праздник кажется ошибкой,

Заплесневелый небосвод -

Твоей заплаканной улыбкой.

Она среди дождей косых

Лишь блик болезненный, усталый,

В блокноте выпал белый стих

На память о тебе. Светало.

To: squirrel@nowhere.com

8th September, 2005. 10:20 pm.

Вчера были на концерте. Ирина Беркович играла Баха.

Распался на лучи растущей фуги голос, на капельки в траве рассыпался хорал, и льется зимний дождь всем инструментам в полость, и золотом баллад блатной мотивчик стал.

Посылаю тебе старый рисунок.

attachment

075VLODKE.JPG

To: squirrel@nowhere.com

9th September 2005. 5:20 рm.

SUBJECT:NEWORLEAN

Несколько лет тому назад, когда мы гуляли с нашей общей подругой Наташей Червинской по Нью-Йорку, она сказала, что умирать надо ездить в Новый Орлеан, там хорошо хоронят, с музыкой.

А в эти дни мы наблюдаем кошмар в Новом Орлеане.

Лесной пожар то здесь то там, не бей обугленной осиной по оголенным проводам, по облакам и серым спинам. Уже сгорел последний хлам, прошли последние хамсины, уже обращены в ислам простые линии равнины…

To: squirrel@nowhere.com

9th September, 2005. 14:45 pm.

Луны вращенье, луч земной оси и злые улицы ночной столицы, звезда зеленая на ветреном такси по снега полной пролетит странице.

To: squirrel@nowhere.com

11th September, 2005. 10:17 pm.

Потянуло снова разглядывать энциклопедию сверхъестественных существ.

Почему-то это успокаивает. Скоро пришлю новых химер.

Я сказала Р.: Мы из таких людей, которых подводят к краю расстрельной ямы, наводят ружье, а потом что-то мешает, и его медленно опускают. Или держат, как котенка, за шкирку над пропастью, но все-таки рук не разжимают.

To: squirrel@nowhere.com

4th October, 2005. 10:22 pm

Погиб Саша Чудаков.

attachment


C Т А Р Ы Е С Н И М К И

Вспоминать трамвай в паутинках

В сентябре на улице Краста,

Почему-то на старых снимках

Ты так редко, а я так часто.

Зависают ливни на линках,

Электронные письма ранят,

Почему обычно на снимках

Я так резко, а ты в тумане.

Где с друзьями мы шли в обнимку,

Пустоту теперь обнимаю,

Почему на последних снимках

Я все в центре, а ты все с краю.

Никого. Только свет в Кузьминках.

На экране слова искристы,

Почему ты нем, как на снимках,

Посвятил все лучшее листьям?

И никто по лучу в пылинках

Не сбегает лестничным маршем,

Все теперь по законам снимка -

Ты все младше, а я все старше…

Научись дружить с невидимкой,

Пустоту обнимать за плечи,

И бродить в полумраке снимка.

Я кругами, а ты навстречу.

To: squirrel@nowhere.com

26th October, 2005. 10:22 pm.

SUBJECT:TERAKT

Хроника: Теракт в Хадере. Террорист – самоубийца взорвался на городском рынке. 7 погибших, 30 раненых.

Накануне вечером мы долго гуляли с гостем из Риги, нашим однокашником Костей Б. Был праздничный вечер Симхат Тора, мы показывали гостю Иерусалим, а наутро заехал М. Г., повез в свой книжный магазин, потом Р. пошел с гостем в Старый Город. Как всегда, забываем, что в те же минуты кто-то надевает на себя пояс шахида и направляется на теракт.

Моя подруга Неля собирается к своему юбилею прыгнуть с парашютом. Про это стихотворение “Прыжок”.

attachment


ПРЫЖОК Неле Бурмановой

Я думал, самолет летит,

А он сгорел давно,

И он теперь метеорит

И пишет нам письмо.

Выводит он горящий след

И завещанья дым

Хвостатым почерком комет,

Своим пером стальным.

Он пишет письма без чернил

Рекламами в ночи,

Но летчик в тучу уронил

От города ключи.

Он превратит мотора дрожь

В вибрацию планет,

И снег не снег, и дождь не дождь,

И свет загасит свет.

Открытых люков неуют,

Холодный, синий край,

И небо – лучший парашют,

Раскройся и прощай!

Но световой промчится год,

И кто-то в толще лет

Построит новый самолет

И сочинит ответ.

To: squirrel@nowhere.com

30th October, 2005. 8:14 аm

Отмечали мой день рождения. Был хороший вечер. Много пели песен нашей юности. Вера и Ксана спели песню Габовича “Аннет”.

attachment


ЛИСТЬЯМ

Мозаика осени, смальта,

Салюты листвы над асфальтом -

Лишь блики на мокром базальте,

Ты скользкие листья лови.

Осеннего праздника знамя,

Взметнулись они над домами,

Да здравствуют листья над нами,

В ладонях, на платье вдовы.

Корявых ветвей графоманство,

И мертвых сердец постоянство,

В кустах беспробудное пьянство

И рваные клочья травы.

И всех тополей обелиски

Над свежей могилою листьев,

И залпы в серебряных искрах,

Атаки недавней листвы.

To: squirrel@nowhere.com

15th November, 2005. 2:29 pm.

Михаил Леонович Гаспаров. 1935 -2005.

Тo: squirrel@nowhere.com

18th November, 2005. 2:29 pm.

Сегодня умерла Сарра Михайловна.

attachment


ДРУГУ Postscriptum 1

Ты счастливее меня на один заплыв в водопад,

На одно названье больше на карте прочел,

Слышишь слабее на одну гармонию, один лад,

И на пропасть дальше меня по делам ушел.

Ты бездомней меня на одного ночлега мрак,

Не то в оловянном, не то в деревянном,

не то в бумажном плену,

Расправляя рисунок, не заметили водяной знак,

Подправляя карту, стерли одну страну.

Тo: squirrel@nowhere.com

20th November, 2005. 2:29 pm.

Ездили в Арад на похороны. С Саррой Михайловной мы были очень близки и называли ее “приемной бабушкой ”. Сарра Михайловна была актрисой театра Михоэлса, муж ее Наум (Нохум) Яковлевич Левин проходил по делу Еврейского Антифашистского Комитета и был расстрелян 12 августа 1952 года. Имя его в числе имен прочих расстрелянных выбито на стэле в Иерусалиме на улице Черняховского. Ее повесть “Cореле” о театре Михоэлса была напечатана в “Звезде”. Сейчас ее можно прочитать в Интернете.

http://berkovich-zametki.com/2005/zametki/nomer4/Levina1.htm. Вокруг лица уже не иглы инея, а лед, мороз, стеклярусные,

бисерные линии замерзших слез.

attachment


ДРУГУ 2

Ты сильнее меня на одну преодоленную боль,

Может, и я седьмое небо на звездной карте найду,

Но где то море, чтоб растворить земную соль,

Где тени, что скользят рука об руку, друг у друга на поводу.

А могила твоя выше моей на крест,

И видимость в твоих глазах хуже на слезную пелену,

Стало на ссылку больше провинций, глухих углов,

отдаленных мест,

Стало контуров больше еще на одну тюрьму.

Тo: squirrel@nowhere.com

22th November, 2005. 3:18 pm.

Хочу дорассказать про моих старших друзей – Татьяну Семеновну Айзенман и Александру Давыдовну Лукашевкер.

Я приезжала в Москву, чтоб показать им работы, это было как путешествие во времени. Вокруг все опаздывали, толкались, сбивали с ног на асфальте, не извиняясь, не находили минутки позвонить, но этот круговорот вдруг наталкивался на препятствие, на массивную дверь комнаты в Мансуровском переулке, и останавливался, как вода в стакане перед ложкой. Каждое движение моей души рассматривалось под микроскопом. Да мало ли что мне в голову взбредет, - поражалась я. Заслуживает ли моя персона такого пристального внимания? Я привыкла к иному - кто ты, мол, такая, все картины и стихи уже написаны, в лучшем случае будешь строчкой в словарике, карточкой в картотеке, жизнь - тире между датами, и беглый взгляд в наше время - это уже много и. т. д. Здесь все было наоборот. Обычно мне уделяли минутку, они дарили вечность. Рисунок доставался, и начинался долгий спектакль. Он рассматривался на свет, препарировался, его вращали, клали на пол, переворачивали вверх ногами, вертели во все стороны, сравнивали с моими же прежними, в малюсеньком клочке бумажки был космос, и, казалось, я, как Алиса, начинала расти вверх. Потом обсуждались этапы “меня”. И все это длилось часами, до полуобморочного состояния, разговаривали, разумеется, не только об искусстве. Т. С., смеясь, вспоминала, как другая ее юная приятельница закричала: “Я не могу столько часов разговаривать!” Они никогда не спешили. Хотя дел было не меньше, чем у других: у Али - отец, собственное творчество и работа, Т. С. писала книги. Расписанный А. Д. платок со стертыми узорами Т. С. упорно продолжала носить, хотя никто уже не мог оценить художественной ценности мутных разводов, и А.Д. это было даже во вред, но на нем оставались следы того же медленного времени. Весь облик Т. С. выражал сопротивление времени быстрому.

Тo: squirrel@nowhere.com

23th November, 2005. 7:18 аm.

SUBJECT:ESHE

Продолжаю про Т.С.

…Мне нравился ее адрес - Мансуровский, дом 5. Я входила в такую тишину, что слышала, как оседает пыль. На стенах комнат висели картины, было приятно, что среди них есть и мои. Ахматова сказала ей про ее дом -“это наша квартира”.

В семье было несколько поколений живописцев, художниками были мать Т. С., брат Алексей Айзенман, его дочь Ольга Вельчинская – тоже художница. Мать Т. С. – Ольга Бари, ученица Леонида Пастернака, выставлялась с мирискусниками, семья деда Т. С., крупного промышленника Бари, жила на даче рядом с семьей Леонида Пастернака, и они дружили домами. Т. С. повстречала на своем веку многих, ее дружбой дорожила Ахматова, с ее мнением считался Пастернак. “Было ему куда пойти, не ссылка, Москва, но он приходил к нам”, - не без гордости как-то сказала она. Но Т. С. была лишена суетности, держалась в стороне от ярмарки тщеславия (ее выражение) и раздражалась, когда от нее ждали мемуаров, архивных юношей гнала, воспоминаний не оставила, несмотря на все уговоры. Уже разъехались все обитатели коммуналки, родня переселилась в Крылатское, а Т. С. все продолжала там жить до самой смерти. Иногда она соглашалась поведать что-нибудь “николаевским” голосом. (Объясню в следующем письме). Помню его звучание, ее рассказ про Пастернака, приехавшего посоветоваться с ней и ее братом Алешей, как обрамить рисунки отца. Приехал, как она выразилась, на ранних поездах, к 7 часам утра. Сама Т. С. к работам Леонида Осиповича относилась прохладно, у нее был независимый вкус - она, например, ценила художницу Евгению Лурье, первую жену Бориса Пастернака, считала, что ей не повезло и ее не замечают в тени большой личности. Но ее волновало, что именно сын в рисунках отца находил, она показывала, как он держал, словно драгоценности, дрожащие листочки. Их приятель-художник умолил позволить ему присутствовать, он мечтал посмотреть на живого Пастернака. Помню, как я ее слушала, как нравился незнакомый симпатяга-художник, изобразивший случайный визит “на огонек” - в 7 часов утра! - зимний день за стеклами Мансуровского…

attachment * * * Памяти Т.С. Айзенман

Мне снилоcь, что Вы здесь, на расстояньи взгляда,

И как теперь без Вас, где встретиться во мгле,

Остаться в редком дне, июльском снегопаде,

На скользкой и пустой, как палуба, земле.

Как осторожно жить, чтоб не разбить при споре

Хрустальные лучи последнего дождя,

Вдали среди ветвей из них соткалось море,

Деревья и костры, не плачьте, уходя.

To: squirrel@nowhere.com

23th November, 2005. 5:15 pm.

Еще про Татьяну Семеновну .

Наш знакомый, Б. Гаспаров, задумал сочинение об интонациях. Наблюдение было: у советских людей восходящая интонация голоса, у родившихся до революции - нисходящая. Было сделано много записей, наблюдение подтвердилось. Дореволюционные голоса с интонационной линией вниз обладали особым достоинством, а советские - неуверенностью. Встретив Т. С. в нашем доме, он обрадовался: “У вас дореволюционный голос, это редкость!”. “У меня николаевский голос”, - гордилась Т. С. Но не только мелодия голоса вела вниз, к основам, все существование ее было наперекор окружению.

To: squirrel@nowhere.com

24th November, 2005. 6:45 pm.

SUBJECT: NO SUBJECT

Вокруг сплошь уходы. Живешь с чувством вины.

...Возвращаясь с поминок, думать, что мы порой

С переводных картинок первый сошедший слой...

В доме перестали топить, холод. Какой это писатель сказал: “Я нигде так не мерз, как в жарких странах” В 92-м, в нашу первую зиму в Иерусалиме, мы замерзали в Гива-Царфатите. Бороться с хододом мы не умели, считали, что зимой так и должно быть. Р. мне посоветовал: “Надень свитер, шарф, носки и спи, как человек”.

Ничего не происходит, кроме суеты. Дачный хозяин как-то спросил нас: “Почему вы с мужем никогда не лежите в шезлонгах?”

Ты спросила, почему котят зовут так странно:

Пру и Рву. Пру у Рву -

на иврите заповедь “плодитесь и размножайтесь”, повелительное наклонение. В результате Пру выхолостили, а Рву кастрировали.

Жизнь - это стремленье и кивок на ходу, это частное мненье в этом общем бреду. Жизнь - скользкая тема, после рюмки вранье, и, казалось, совсем уж наплевать на нее. Это Старая Рига, это Новый Ковров, это Черная книга среди белых снегов. Это стаи пылинок и толпа голосов, и рентгеновский сгимок обгоревших лесов.

To: squirrel@nowhere.com

30th December, 2005. 6:30 am.

Forwarded message

from: main provider virtual@nowhere.com

mailto:author@nowhere.com

Пересылаю тебе полученное мною сегодня письмо провайдера.

Hi, author! Now we have a new test, whish can help you to check up your virtuality. If you have noticed that you cast a shadow you can be sure that you've lost your virtuality.

Переняла у Р. привычку в канун Нового года перед сном перебирать минувший год, день за днем. Провожаю его без сожаления, был он недобрым, как, впрочем, три предыдущих нашей переписки. Утраты Старого года:

9 февраля – Таня Бек

16 апреля – Боря Бурманов

5 октября – Саша Чудаков

7 ноября – Михаил Леонович Гаспаров

18 ноября – Сарра Михайловна Левина

To: squirrel@nowhere.com

30th December, 2005. 9:37 am.

Есть такое место около Яффских ворот – Мамила, там стройка, cобирают искусственную улицу, как конструктор, из блоков старых домов. Даже кирпичики пронумерованы. Ворота были открыты, и я туда заглянула. Из Мамилы хорошо виден Старый город, удалось его порисовать.

attachment

076VID IZ MAMILI.JPG

To: squirrel@nowhere.com

30th December, 2005. 2:29 pm.

Привет! Похоже, наша переписка подходит к концу. Утром я подошла к окну и увидела тень на полу рядом с собой. Она пока бледная, но достаточно длинная. Это симптом перерождения. Значит, я отбрасываю тень и потеряла часть своей виртуальности. Новые стихи в аттачменте.

attachment * * *

На путь простой, прожектора да фары,

Смотрели одинокие и пары.

Казалось, что идут полярным летом

Грузовики, нагруженные светом.

Не разглядеть при тусклом освещеньи

Тот путь длиной в одно стихотворенье.

Стихи, похожие на план побега,

На шум погони, на огни ночлега.

И ты в него выходишь, как на волю,

Не без наркоза, но почти без боли.

И по ночам ко мне приходят гости

Из самой светлой, из фонарной рощи.

Тo: squirrel@nowhere.com

1th January, 2006. 3:15 pm.

С Новым Годом! Что нас ждет в этом году? Четные года почему-то недолюбливаю. Все в этих письмах отсылает к той минуте юности, когда протокольный список красок на обороте коробки “Ленинград” вдруг зазвучал. Врезался в память сразу, хотелось повторять его, как строчки стихов: синий кобальт, изумрудная зеленая, кадмий лимонный, сиена жженая, виридоновая, берлинская лазурь, краплак, марс прозрачный, пигмент ф-ц – наполнитель…

attachment

000.VOLCHOK.JPG


ИЗ КНИГИ ЭЛЕКТРОННАЯ ПОЧТА 2 ЭПИЛОГ ВОЦАП

mailto: author@nowhere.com

from: provider@nowhere.сom

15th December, 2007. 1:25 a.m.

Hi, author! Happy Christmas and Hanukkah!

Нарру Christmukkah!

Happy New Year! We are happy to inform you that you are still a member of the community www.virtual.nowhere.com. You must login and verify your password. To cast the shadow in the community www.virtual.nowhere.com is strictly forbidden.

To: squirrel@nowhere.com

27th April, 2012. 7:12 a.m.

SUBJECT: XRONICA

somebody.livejournal.com

Хроника: ракетный обстрел Ашкелона.

За три дня 9–11 марта 2012 года по югу страны было выпущено более двухсот ракет «Град» и «Кассам», большая часть из которых была сбита системой ПРО «Железный купол». Летящая ракета «Град» была хорошо видна в ночном небе, но заснять её просто не успела, поэтому только слышны сирена и грохот двух разрывов.

Как раз за пару дней были там в гостях у родственников. Посылаю тебе как журналистке, израильтянке и вообще человеку небезразличному видеоролик ракетного обстрела Ашкелона. Виден перехват касама “железным куполом”. Не всех это задевает. В разгар интифады в 2001-м встретила в автобусе знакомую, правда, далекую. “Я живу в Гило-алеф, ло эхпат ли(1)”( мне пофиг). Для справки: обстрелам подвергалось Гило-бэт.

To: squirrel@nowhere.com

29th November 2012. 4:13 а.m.

SUBJECT: VOSEM DNEI VOINI

Итак, перемирие. Нам повезло в этой войне, в Иерусалиме было всего две ракеты и две сирены. Обе ракеты разорвались на открытой местности. И все-таки пусть никогда-никогда больше Миха не увидит бомбоубежища, не надо будет хватать его, заворачивать в одеяльце и бежать на лестничную клетку. Бомбоубежище, кстати, оказалось запертым. Я рада перемирию. К радости примешивается и горечь, понимаю, что Хамас есть и никуда не денется. В одних мемуарах я прочла, что “война зеркальна” (Виктория Тубельская, “Сталинский дом”). Если бы началась наземная операция, что бы еще отразилось в этом кошмарном зеркале! У меня нет рецептов, как все это прекратить. Бывает, что нет решений, есть только тупики. Можно лишь молиться о чуде. А за года три чудо может произойти, на то оно и чудо. Накрылась же Советская власть медным тазом! Со всех сторон слышу разные советы по образцу “война до победного конца”. Особенно до них охочи наши бывшие соотечественники. Из воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам: “Он (О.М.) советовал мне дать телеграмму в Шанхай: "Очень умная. Даю советы. Согласна приехать. В Китай. Китайцам". В последние время я сталкивалась с высокомерным отношением к Израилю как стране каких-то местечковых Шмуликов- Сруликов. Корни этой брезгливости все те же, зоологические. Я не бог весть какая сионистка, одну рецензию на мою книжку даже назвали “Записки космополита”. Любой ура - патриотизм мне неприятен, он способен озлокачествляться и превращаться в фашизм. Я из Латвии, и хлебнула “Латвии для латышей”. Мне хорошо в Иерусалиме, где у меня много друзей, чему-то я здесь сочувствую, что-то критикую, но мне обидно, когда нападают извне. Я тогда всегда вспоминаю пушкинское: “Я, конечно, презираю отечество моё с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство”. (Из письма А. С. Пушкина Вяземскому).

И все-таки ни один израильтянин не взорвал автобус с невинными людьми, не стрелял по жилым домам со стариками, женщинами и детьми, не додумался разместить склады ракет в школе, больнице или за синагогой. Вместо этого Шмулики-Срулики придумали и разработали Железный купол. ЖК тянет на Нобелевскую премию. Он спас много жизней и еще спасет. Без него картина войны была бы совсем другой. В Израиле годами ломают головы, как сделать удары точечными, чтобы люди при этом не страдали. Принцип, обратный принципу нейтронной бомбы. Ракетная установка была в метре от мечети, но мечеть цела. Морально тяжело всем нормальным израильтянам, когда попадают в мирных жителей. В Газе же после тер-акта в автобусе пляшут и раздают конфеты. Папа мой был адвокат, по вечерам он обычно рассказывал маме про свой день, а я подслушивала. Помню как пытался несправедливое обвинение в намеренном убийстве заменить ненамеренным по неосторожности. Второе является смягчающим вину обстоятельством, и мера наказания другая. Приведу эпизод из моей книжки "Электронная почта", мне кажется, он подходит к теме:

"Рассказ соседей. Пуля попала в квартиру семьи Х. Загорелся телевизор, владельцы квартиры были на работе, пожар причинил значительный ущерб, “незек”. После пожара их посетил премьер-министр Барак. С ними жила старенькая мама, и не было у нее ни пенсии, ни страховки. Пожар способствовал украшению жизни, и маме дали гражданство, назначили пенсию и медицинскую страховку. После этого случая к ним зачастили журналисты. Раз они спросили бабушку: “А кто первый начинает стрельбу?”. А мама долго жила в советской глубинке. “Израиль и начинает, Израиль - агрессор”, - c ударением на третий слог в названии страны ответила пожилая женщина. Анапестический Израиль всегда агрессор".

Израильтяне берегут гражданское население, Хамас целится в него. Да и собственное не жалеет, всячески "подставляет". Больше всего собственное население уничтожает сам Хамас, жертвы ему выгодны. Бомбоубежища строятся лишь для хамасовской элиты. Две концепции войны, две огромных разницы.

В 2000 - 2001 году мы, живя на той самой улице Маргалит, пережили полтора года ежевечерних обстрелов иерусалимского квартала Гило. Познакомились и с телефонным терроризмом. Мы точно знаем, к т о начинает, к т о звонил нам по телефону со словами (на чистейшем русском языке, кстати): “Что, пархатые еврейские собаки, стреляют по вам? Скоро вам всем ....ец!”( рифма к слову “конец”)

Тo: squirrel@nowhere.com

2nd December 2013. 4:13 а.m.

SUBJECT: SAN GIORGIO MAGGIORE

Если бы мне лет тридцать тому назад сказали, что я месяц проведу в Венеции, я бы покрутила пальцем у виска. Посылаю рисунок острова Сан Джорджо Маджоре, где расположена гостиница фонда Чини. С колокольни острова открывается замечательный вид на Венецию и Лагуну. Есть картина Моне “Вид на Сан Марко с колокольни Сан Джорджо”. Когда нам знакомая сказала: “Там, на колокольне, звонарь Сережа, скажете ему “от Кати”, Венеция сразу приблизилась.

Natasha wrote:

Vi Venetsiju jurmalizovali

Да, тут настоящая Юрмала, шесть юрмалчан сразу. Равдины, Мариша, Юра Цивьян. И погода в октябре на дубултскую похожа. Но на этом сходство заканчивается.

Венеция всегда была мечтой советских людей, недостижимой, призрачной, туманной. И не только советских. Муратов: “немецкое свадебное путешествие”. Иногда к городам прикрепляют эпитеты: каменный, деревянный, пластмассовый. Венеция, конечно, стеклянная, даже хрустальная. Венеция бесконечна из-за обилия кривых линий, переулков, лабиринтов, проходов, бесчисленных calle, salizzade и rio, но она бесконечна вглубь, а не вширь. Несмотря на обилие туристов, пребывание в Венеции кажется невероятной привилегией. Каждому факультету в наши времена полагалось иметь своего поэта. И у нас был такой, физматовский поэт Коля Орлов. Все его стихи я запомнила и записала. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Поговаривали, что вылетел с физмата и спился. Он написал стихи про Венецию, слегка наивные, очень шестидесятнические. Что-то в них есть, раз я их помню (за исключением двух строчек) столько лет:

Та-та-та-та та-та-та-та

под невесомыми мостами

проходят стаи фонарей,

вот-вот готовые растаять.

Но мой сосед, он недоспал,

он зол и очень хочет чаю,

он знает всё наверняка,

что просто город поливают.

Та-та-та та-та та-та-та

и сквозь тумана подвенечность

я вижу, вижу всё равно

тебя, далёкая Венеция.

attachment

01SAN GIORGIO MAGGIORE.JPG

рисунок1

To: squirrel@nowhere.com

13th APRIL, 2013. 15 a.m.

SUBJECT: PESNJA PRO GORE

Посылаю тебе аттачментом “Песню про горе”. Она .напечатана в “Новой камере хранения”. Привожу, чтобы не разбивать цикл. Потом появились и вторая, и третья песни. Есть и про радость, но оно еще сырое.

attachment


1 ло эхпат ли – транскрипция ивритского аналога выражения «мне пофиг».


ГОРЕ. ПЕСНЯ

Гори, мое горе,

Гори, мое горе, гори… Из народной песни 1

Ты волнами моря

Проходишься по городам,

Гори, мое горе,

Не надо ходить по следам.

Горящее горе,

За каждым углом нас не жди,

Ты рядом, ты вскоре,

Ты просто всегда впереди.

Ты толпы и сотни,

Кромешная тьма среди дня,

И есть подворотня,

Где ты караулишь меня.

Ты создало стронций,

И в хлеб натолкало стекло,

И волчее солнце

Твоё затемнило Гило.

Ты – краска на лицах:

Кто красен, кто бледен, как мел…

Кто в белых столицах,

Бывало, от горя чернел.

Ты – серость и сырость,

За пазухой нож не держи,

Ты – чёрные дыры,

И в них обитают бомжи.

Ты дышишь, как море,

И целишься прямо в висок,

Гори, мое горе,

От счастия на волосок. 2

Оглохшее горе

Ослепшее горе ведёт,

Осипшее спорит,

Охрипшее песни поёт.

Ты ходишь кругами,

Пускаешь под нож тиражи,

Ты нас в Гиват-Раме

У выхода не сторожи.

Ты – взгляд василиска,

Ты – клякса среди белизны,

Ты – чёрные списки,

Мы красным обведены.

Ты Черная месса,

Звучишь среди белого дня,

Ты желтая пресса,

И что-то там есть про меня.

Ты повар, ты плотник,

Мышиная серость, возня,

Ты - та подворотня.

в которой убили меня.

А, может, ты ссора.

Ночной телефон-автомат,

Повесились с горя,

Все черные трубки молчат.

Стрельба и цунами,

Побоище, электрошок.

Как жаль, что с друзьями

Не выпили на посошок.

Но Мёртвое море

Усохло на целую треть,

Гори, мое горе,

Ты просто устало гореть.

To: squirrel@nowhere.com

29th April, 2013. 7:12 a.m.

SUBECT: SINII OGON

Селком учредил в 2008 году арт-галерею-сайт. При записи полагалось высказать кредо. Это поставило меня в тупик. Я поняла, что кредо у меня нет. Есть всеядность. Нравится все: импрессионизм, реализм, абстракционизм, постмодернизм, инсталляции – было бы талантливо... Наш покойный друг, поэт и прекрасный переводчик Владимир Портнов, говорил, что любит в искусстве все, в чем есть синий огонь. Потом прочитала, что в философии Рейки синий огонь означает еще и соль земли. В неспособности к рисованию я убедилась после случая в первом классе. Лилия Оттовна Лейман, учительница рисования и черчения по совместительству, задала нарисовать вид из окна. Все родители расстарались, растиражировали «Золотую осень» Левитана, изобразили голубые небеса и золотистые березки. Мои родители по занятости не делали за меня домашние задания. У нас окна выходили во двор-колодец, в окне я всегда видела окна расположенной напротив квартиры Фрайтеров. И веревку с роликами, на которой вешали белье. С ее помощью мы иногда с Юрой Фрайтером обменивались тайными записками. Во дворе всегда было пасмурно. Потому серой анемичной тушью я нарисовала квадрат окна, а в нем квадрат поменьше – фрайтеровское окно. Все перечеркнула линией, обозначавшей бельевую веревку. Выдали тетрадки. Возмущенный кол перечеркивал мою правдолюбивую геометрию. Я, боясь репрессий со стороны родителей, зарыдала. «Никогда не буду художницей», – решила я тогда. Решение подкреплялось впечатлением, что художник – человек, занятый противной работой, – изображает скучную неправду. Уроки рисования с той поры возненавидела. Я стала отличницей с тройкой по рисованию, которую перед концом четверти спешно превращают в четверку, “чтоб не портить девочке табель”. Я полагала, что художников где-то специально долго делают, а они – после многих трудных лет обучения – постепенно начинают что-то изображать. То есть живопись представлялась мне процессом чисто ремесленным. И когда лет с двадцати стали перед глазами появляться картинки, расстраивалась поначалу: “Вот была бы я художником, нарисовала. Рисовать же я не умею!” Потом поняла, что возможен и другой путь: человек видит, а само видение обладает волей, картинки, повисая в воздухе на уровне глаз, перед сетчаткой, загоняли в угол, буквально заставляли изобразить себя. В аттачменте рисунок: вид на Набережную неисцелимых - Заттере в Венеции. И стихотворение “Палитра”

attachment N 1


ПАЛИТРА

Дела хорошие и скверные,

Прощай мелодия неверная.

Пройти прозрачными воротами

Нам за ее фальшивой нотою.

За перепевами, мотивами,

И за голубизною лживою.

Прощай, зеленое и синее,

Увитое бесцветной линией,

И мастерская, печь с поленьями,

Стена в огнях стихотворения.

Прощай, сиреневое, красное

И желтизна огнеопасная.

Омыта вечность беспределами,

Морями красными и белыми.

attachment N2

02 ZATTERE. JPG

рисунок2

To: squirrel@nowhere.com

1st MAY, 2013. 4:45 a.m.

SUBJECT: KNICA

Помнишь, в 2010 году ты делала со мной передачу на БИ-Би-Си о моей книжке “Электронная почта”. Я прослушала диск на днях - передача хорошая. Помнишь, ты делала со мной передачу на БИ-Би-Си о моей книжке “Электронная почта”. Хочу дать на нее линк, чтобы дети слушали, не возражаешь? К тому же в книжке появится еще один план - звукоряд. Если бы еще один знакомый дал записать его песни, поддержал бы!

attachment

https://www.youtube.com/watch?v=OiZUDl27M4c

To: squirrel@nowhere.com

3th MAY, 2013. 4:45 a.m.

SUBJECT: PALTO

Раз уж пустилась по твоей наводке в воспоминания, вспомнила про портних и про пальто. Пальто делились на зимние и демисезонные, сейчас речь пойдет о зимнем пальто. Еще летом родители мне говорили: мы ничего не можем себе сейчас позволить, мы строим тебе пальто. Долгострой начинался где-то летом, в августе. Закладкой был визит к портнихе. Она составляла смету и напутствовала. Правда, в последний раз пальто мне уже шили в Baltijas Modes. Но портные не могли преодолеть сопротивление материала и угрюмой трапециевидной формы. Скованная ватилином и без того тяжелая ткань окончательно теряла свою пластичность, создавать линии из такого невозможно. Пальто строилось долго и трудно, как собор. Оно уже по своей природе было обречено на неэлегантность. Вначале закладывался фундамент из утеплителя – ватина или ватилина. Ватилин прошивался нитками, чтоб не расползся. Потом подыскивалась саржевая подкладка. Она защищала ватилин и украшала изнанку. На примерке у портнихи уже пунктирами ниток и мелками намечались контуры будущего пальто. На примерках еще теплилась какая-то надежда, что пальто в процессе строительства похорошеет. Его фасад проступал сквозь хаос ниток, иголок, булавок, тканевых обрезков. Булавки на примерке кололи. Портные держали их во рту, в этом был особый шик и профессионализм. Ткань букле, твидовая, ратиновая, габардиновая или драповая, цвет черный, коричневый или темно-серый. В отрезе ткань выглядела очень красиво. Она обреченно лежала на портновском столе. Ножницам предстояло ее изуродовать. Нитки поджигались, к запаху принюхивались: шерсть или не шерсть? Цвета делились на маркие и немаркие, как-то я умолила выбрать синий. Цвету полагалось быть практичным, пальто предстояла долгая жизнь с сезонными химчистками и выколачиваниями на сквозняках. Фасад пальто украшали пуговицы. Здесь допускались вольности, можно было выбрать костяные, перламутровые, металлические с корабликами или геральдическим оленем. Пуговичный магазин я любила. Он был за углом, на улице Аудею. Мне нравилось, как переливались блики на россыпи пуговиц. Наконец, добывалась самая представительная часть пальто – воротник. Котиковый, лисий, песцовый или норковый воротник – это считалось шикарным украшением. Практического смысла в нем не было, он грел не больше, чем шарф, воротник подчеркивал статус владелицы. Воротник был кодой, он придавал пальто законченность, венчал его. Пальто должно было быть прочным, через несколько лет его предстояло перелицевать, а возможно, и переперелицевать. Лицевали иногда и по два раза. Когда короб пальто, наконец, напяливали на меня, я, глядя на себя, возведенную в квадрат, приходила в отчаяние. В пальто я еле шевелилась. Еще надо было соблюдать осторожность, поскольку в подъезде могли ограбить, пальто снять, позарившись на воротник. Через год в университете я получила повышенную стипендию, чем очень гордилась. Я сорвала с себя ненавистное пальто, засунула в диван, пошла в «Детский мир», купила черную цигейковую шубку. Она тогда стоила 60 рублей! Подружка-сокурсница подсказала мне, что самые большие детские размеры на четырнадцать-шестнадцать лет нам как раз годятся. На шубку я намотала длинный шарф. Да еще мама где-то раздобыла мне польские джинсы. Прощай, пальто!

To: squirrel@nowhere.com

3rd MAY, 2013. 5:32 a.m.

SUBJECT: PALTO

Продолжаю тему индпошива. В неторжественных случаях обращались к домашним портнихам. Они обычно были соседками. Мама меня водила к Пиладзис из седьмой квартиры. Пиладзис шила к школьным и пионерским праздникам. Это было очень просто: белый верх, черный низ. Получалось мило. Иногда ходили к Анне Ивановне, она жила на соседней улице. Анна Ивановна была соседкой моих двоюродных сестер. Анне Ивановне из-за своей профессии портнихи никак не удавалось выйти замуж. Моя сестра Элида вспоминает ее слова: «А как родня его узнает, что я портниха, я их всех обшивать должна буду!» – и такое повторялось с каждым женихом. Обе были славными женщинами и даже неплохо шили, но был один недостаток. Изделия их были автопортретны, и я превращалась попеременно то в Анну Ивановну, то в Пиладзис. Разумеется, в юных. Платья их всеми линиями силились меня переделать. А неустойчивые линии подросткового тела легко поддавались. После походов в парикмахерскую, куда меня затаскивала одноклассница Нинка Ш., большая модница, я превращалась во что-то неопределенное, к чему русского названия не подберу. Здесь есть хорошее слово «фреха». Пиладзис выглядела типичной латышской крестьянкой, у них в самом деле был дом в деревне и много-много родственников. В раннем моем детстве по домам еще разносили молоко и творог. В лет пять я даже считала, что у Пиладзис в квартире живет корова. Корова, конечно, соткалась детским воображением, никакой коровы на шестом этаже городского дома быть не могло. Но я ясно помнила, как корову сводят вниз по ступенькам винтовой лестницы, но в реальности это была не корова, а большая овчарка. У Пиладзис долго возились с вытачками. Вытачки ставили в тупик еще на школьных уроках домоводства, я недоумевала, зачем они нужны. Мне казалось, что это беспородные линии, ни к какому стилю не принадлежащие, сами по себе, и непонятно, зачем эти сорняки нужны. Особенно они замусоривали вид пальто, на его поверхности, и без того комковатой, появлялись два неопределенных бугра. Из всех изделий домашних портних запомнилось мне только платье, которое сшила моя мама. На даче родители задумали в конце августа устроить подросткам ситцевый бал. Платье было готово за вечер и ночь. «Саненька, давай не будем вытачки делать?» – спросила мама. Вытачки в самом деле не понадобились, потому что наверху, у выреза, была мелкая сборка. Рукава фонариками, юбка колоколом, тоже в сборку, пришивалась отдельно. Но верх и низ ладили между собой, линии струились. Ситцевое платье было похоже на грядку с мелкими цветочками на темно-синем фоне, мне это необычайно нравилось. Пришла посмотреть на платье мамина лучшая подруга А. К. Она до войны много жила в Париже и понимала в тканях и одежде. «Это же рисунок миллифиори», – сообщила она. Позже я узнала, что его придумали давным-давно для муранского стекла, потом рисунок перекочевал в керамику и текстиль. В этом же ситцевом платье в дачном парке Пумпури возле эстрады меня увидел впервые мой будущий друг. Сшитое наскоро, на одном дыхании, оно оказалось счастливым платьем, мне в нем везло.

To: squirrel@nowhere.com

29th MAY 2013. 7:12 a.m.

SUBJECT: ТРАКЛ[2], БИГЛБОК[3], КАМЕЛНВОЛ[4]

Хочу еще добавить про золотой век индпошива. В Риге были знаменитые портные. У них были самоценные фамилии: Сапожников, Баренбаум, Равдин, Фукс, Люба Барон. Наш приятель даже летал в Ригу из Москвы на примерки костюма. Наша подруга Р. Ш. вспоминает, что и Таллин славился своими портными. И туда летали из Москвы на примерки. Из Питера тоже приезжали. Прибалтика для москвичей и ленинградцев и вообще россиян была зарубежьем. Наш покойный друг Юра Гельперин каждое лето жил на взморье. Из его стихов: О, домашнее зарубежье, безмятежное побережье. Отец нашего друга был известный в Риге портной Равдин, потому слова «тракл(2)», «биглбок(3)», «камелнвол(4)», казавшиеся почти заумью, были у нас на слуху. Как мне сообщила приятельница Циля В., была еще Зина Брызгунова, работала где-то на Суворова или Стучкас, она шила лифчики. Циля же вспомнила, как портной по имени Макс говорил: «Какой на вас зикетик! И кепоцка (жакетик, кепочка)». Папин гимназический друг Зяма Пристин присылал из Нью-Йорка посылки. Однажды прислал вельветовые джинсы песочного цвета фирмы «Леви Стросс». Джинсы подарили Роме, их презентация произошла на научной конференции в Тарту. Это была еще доджинсовая эпоха, потому джинсы вызвали восторг. Но портной Шеф, к которому водили Рому родители, рвался их переделать. «Дайте я вам сделаю из них приличные бруки». Другой рижский портной, друг и соперник Баренбаума, говаривал: «Разве Баренбаум портной? Он что – шил? Он что – знал, что такое иголка и нитка? Разве он знал, что такое тракл, биглбок или камелнвол?» И еще: «Разве ценатнмахер и шустер – это одно и то же?»

Впрочем, камелнвол Баренбаум, пожалуй, знал.

Ценатнмахер – это, как известно, заготовщик, а шустер – это сапожник. Все поговорки, пословицы и проч. – только про сапожников, к заготовщикам они не имеют никакого отношения. Так, по крайней мере, считают заготовщики.

Бывал в Латвии после войны и Юрий Никулин. Приезжал на гастроли. Но поездки запомнились ему не выступлениями на манеже цирка: «Свой первый костюм я шил в Риге, мы приехали туда на гастроли. В Риге шили здорово и дешево, старик Кио специально приезжал в этот город шить себе фрак. Пришли к портному, какому-то там Блинбауму, жена моя ему говорит: “Вы знаете, задача у вас трудновыполнимая, муж сутулый и долговязый, и одно плечо короче другого, с лошади упал, и сломанная ключица неправильно срослась…” Портной слушал, слушал и кивал: “Ничего, ничего. У него просто фигурка – оригинальная”. И я после всегда так говорил».

Правильная фамилия портного была – Баренбаум. Прославился он не только тем, что сшил первый костюм Никулину. Однажды приехал и Утесов. Игорь Кио вспоминал об этом: «Надо сказать, при всех своих талантах Леонид Осипович не обладал одним качеством: его нельзя было назвать элегантным человеком. Да, он был одет хорошо и аккуратно, но не умел как-то по-особому носить костюмы, выделяться. И вот мы привели его к Баренбауму. Леонид Осипович показал костюм, который был на нем, и попросил пошить ему такой же. Придирчиво осмотрев наряд Утесова, Арон Львович спросил: “Кто вам шил этот костюм?” – “О! Это хорошо знакомый всем московским артистам Затирко…” – “Мне не нужна его фамилия, – сказал Баренбаум. – Я хочу узнать, кто он по профессии”».

To: squirrel@nowhere.com

21st April, 2014. 3:15 p.m.

SUBJECT: VIRTUALNIEKARTINKI

Есть у химиков выражение: выделить химически чистое вещество. Я все годы пыталась выделить химически чистый цвет. Такой, какой я увидела на витражах Шагала. В поисках какого-то абсолюта я перепробовала разные техники: масло, акварель, пастель обычную и масляную, гуашь. Я бросала одну технику, возвращалась к другой, потом вообще на какое-то время оставляла живопись. Я ее столько раз бросала, порою на годы, потом всегда возвращалась. “У этой мамочки когти”. Бросала из-за сущих пустяков, казалось бы. То не взяли на выставку группы, пышно величавшей себя «Объединение профессионалов». Один из руководителей подошел ко мне и сказал: “Вы не вписываетесь”. Уже расставляли бокалы для будущего вернисажа, в зале было светло, тепло, весело. А я взяла картинку в руки и понуро побрела по темной холодной осенней улице. Мне рассказали, что этот глубоко советский человек был функционером в Союзе художников. Ничего не помогло, хотя понимала, что реагирую на глупость. Я, наверно, легко поддаюсь гипнозу, слова “вы не вписываетесь” словно поселились в ушах. Я себя чувствовала неправильной, нелепой, не “in”, а для того, чтобы видеть цвет, мне нужно радостное состояние, почти эйфория. Я нашла этот химически чистый цвет неожиданно, приобретя айпад. Нашла в ArtRage. Вдруг пригодилось это рекламно-светофорное сияние экрана, преломление света через скрытую за стеклом экрана тайную призму. Призма эта придавала дополнительные измерения изображаемому. Так светятся изнутри агаты, изумруды и лунные камни. У картинок появлялся астигматизм, получалось пространство из неэвклидовой геометрии. В нем передавалось все, что я люблю: огни ночного города, фонари на фоне листьев, отражения на мокром асфальте, лужи в листьях, свет окон, отражения в каналах. И никакого механистического отпечатка компьютер не добавлял! Наоборот, по богатству оттенков незнакомый мне раньше способ рисования мог сравниться лишь с маслом.Я совсем не стремилась рисовать на компьютере, да и сейчас не собираюсь рисовать только на нем. Ближе всего к получаемому, наверно, витражи. Но мы привыкли, что живопись – это что-то материальное, лист, холст, что-то заключенное в раму. Можно пощупать, на стенку повесить, продать, наконец. Начались поиски вещественного эквивалента. Попытка распечатать проваливалась, из принтера выходили распластанные плоские трупы, словно раздавленные асфальтовым катком. Они не светились. Их нельзя было реанимировать. Нет, смотреть такие картинки можно только на стеклах экранов. Прочла, пока писала, что уже есть выставки прямо на айпадах, заключенных в красивые рамы. .Сейчас делаю в артрейдже цветную картинку. Пошлю WhatsApp-ом, новой чудо-аппликацией.

WhatsApp

NATALY

last seen today at 17.55

Все устаревает, даже скайп и электронная почта. Появилась аппликация WhatsApp. Да еще и мессенджер. По-русски часто произносят В о ц а п. Картинки, действительно, удобней по нему пересылать. Нарисовала “Кружевной “ цикл в Art Rage.

03OFITCIANTI. JPG 2mgb

To: squirrel@nowhere.com

28th October, 2015 8:45 p.m.

SUBJECT: VIRTUALNO

Один знакомый пишет докторат по истории алии, про девяностые и нулевые в Иерусалиме. Попросил меня вспомнить про первые русские магазины в Иерусалиме. Как быстро 90-ые стали прошлым! Один из первых русских магазинов в Иерусалиме назывался «Клим и Слава». Очень похожий я увидела еще и в Лос-Анджелесе, кажется, он назывался «Привоз». При мне там продавщица сказала покупателю: “Ой, у меня с “квотерами” сегодня напряженка”. Первые русские магазины очень напоминали советские распределители для партноменклатуры. Такие магазины были для старых большевиков, для работников спецотделов и сотрудников КГБ, были и для инвалидов войны. Потом появились даже для диабетиков. Так что продукты в основном текли по артериям распределителей, чтобы потом по капиллярам попадать к едокам. Мы тоже принадлежали к счастливчикам – привилегированному слою получателей «заказа», благодаря моему и Роминому отцам – инвалидам войны. В конце 80-х в Риге появились талоны на продукты и сигареты, фактически карточная система. Три «заказа» – два инвалидных и мамин диабетический, с гречкой, обеспечивали бесперебойное поступление продуктов в дом. Продукты были относительно недорогими, но дефицитными. Обделенное остальное население было готово переплачивать. Полузабытые слова: «достать», «из-под полы», «дать сверху», «выбросили»… Какой там sale и какая там акция или мивца. Потребительский мир там и тут соотносились друг с другом как позитив и негатив. Здесь sale, там – дать сверху. «Саненька, я тебе австрийские сапожки достала. Всего десять рублей сверху», – говорила мне мама. «Дать сверху» – было благом, а «выбросили» – делом довольно опасным, в очереди могли сильно помять. Случались и драки, кто-то же лез и без очереди. К тому же у очереди было свойство: «как раз передо мной закончилось». Вожделенный дефицит заканчивался довольно быстро, добрая половина уходила по каналу «из-под полы». В аттачменте стихотворение “Судный день”. Картинку из “Кружевного цикла” посылаю счастливо появившимся WhatsApp-ом - Воцапом.

WHATSAP

28th October, 2015 8:45 p.m.

NATALY

last seen today at 13.40

04PARUSA2.JPG

To:squirrel@nowhere.com

29th October, 2015. 5:49 а.m.

SUBJECT: KLIM I SLAVA

Клим и Слава оказались обладателями обычных еврейских фамилий, вроде Гольдштейн и Борухсон, а представлялись, как заметила в ЖЖ lemaet, этакими кустодиевскими молодцами. Набор продуктов в «Климе и Славе» являл собой мечту советского человека о хорошей жизни: сайра, лосось, печень трески, икра нототении, палки колбасы салями, растворимый кофе, сгущенка без сахара, югославские мясные консервы, нежинские огурчики и вологодское масло, красная икра, лососина, приправа «Вегета». Правда, не было паюсной икры, как в советских клубах дефицита. Даже коробочки и пакеты расставлялись, как в Союзе: из одинаковых консервных банок строились симметричные пирамидки. Как будто ребенок-аутист расставил. Пищевая ностальгия самая сильная, и покупатель туда потянулся. «Свининки к шабату хочется», – шутили наиболее антиклерикально настроенные. На Западе продукты расставлялись совершенно иначе. Между баночками другие расстояния, все пестрое, никакой симметрии, навалено в продуманном беспорядке. Небрежность создавала ощущение изобилия. Из голодной Москвы в 1988-м наш товарищ С. Н. попал в Мюнхен, столицу Баварии, один из самых богатых городов Европы. Как нам потом рассказали, в супермаркете Kaufhof на Marienplatz у прозрачной витрины с клумбами из паштетов, тортами из сыров и розовыми башенками из ветчины Сереже стало плохо. Я тоже впервые попала за границу в Мюнхен в 1989-м в дни Рождества и Нового года. Все было закрыто, кроме ларьков на вокзале. Мы с Лизой как зачарованные смотрели на витрины. Даже обычный вокзальный киоск в Мюнхене тогда показался подвалом из волшебной лампы Аладдина. В аттачменте стихотворение и рисунок Риги. В последнее время я ее много рисую.

attachment


2 Тракл – грубая наметка суровыми нитками.

3 Биглбок – приложение к гладильной доске для отглаживания деталей.

4 Камелнвол – особый вид бортовки, подкладывался под нагрудную часть пиджака, чтобы она слегка оттопыривалась.


СУДНЫЙ ДЕНЬ

Лист искрит, и кляксы портят зренье,

Только искры прячутся пока

В недописанном стихотворенье,

В темных зарослях черновика.

Эти, в дебрях почерка, сомненья

В Судный день, наверно, неспроста.

Пожелай же городу свеченья,

Пешеходу легкого поста.

To: squirrel@nowhere.com

5th December 2016. 6:43 а.m.

SUBJECT: NASH PERVII COMPUTER

Привет, молчаливый squirrel! Отзовись, наконец. В одной рецензии меня назвали «стихийным философом интернета». В оправдание прозвищу вспоминаются истории, связанные с компьютером. В 1989 году Р. Т. пробыл в Нью-Йорке месяц. Жил у нашей старинной подруги Наташи Червинской. В ночь его возвращения дети ждали момента, когда из знакомого чемодана посыпятся подарки. Приближались голодные девяностые: карточная система, талоны на продукты и сигареты. Но никаких подарков из большого синего чемодана на этот раз не было. Был купленный на гонорары от лекций компьютер. В конце 80-х их стали привозить из Америки. Они стоили баснословные деньги, средняя зарплата служащего за тридцать лет. Участились квартирные грабежи, за компьютер могли даже убить. В нашем доме наша квартира была единственной некоммунальной, нас ненавидели. Знакомый сантехник из соседской коммуналки говорил нам, выпив: “А я могу вас по национальности обозвать, если хотите”. Из страха мы спрятали компьютер в шкаф, подальше от посторонних глаз. Так он там и простоял полтора года, вплоть до наших сборов в Израиль. Решили его продать, вскрыли коробки, и из них посыпалось: кожаные дамские перчатки, джинсы, рубашки, свитера, куртки для детей, костюмчики, ботинки – все, что надарили Роме сердобольные друзья и родственники. Целое состояние. А компьютер устарел, жизнь в шкафу его обесценила. То, что из него посыпалось, стоило гораздо дороже. Но Рома про начинку компьютера начисто забыл.

attachment


ИЗ ЦИКЛА “ЛИСТЬЯМ” ВАЛЬС

На Венере, ах на Венере

У деревьев синие листья Николай Гумилев

Листопад, в Гило, листопад

Листья падают невпопад.

Это ветром к нам занесен

Листопад из иных времен,

Из любых цветов выбирай:

Листья светятся - это рай,

Листьев нет как нет - это ад,

Листья мертвые - это яд.

Листья в золоте - это фальшь,

Листья кружатся - это вальс.

И летят они наугад,

Листья красные нарасхват.

Он идет напролет весь век,

Листопад из иных широт.

Листья белые - это снег,

Листья синие - это лед.

Листья кружатся - к декабрю,

Листья замерли - не к добру,

Листья красные - это к ягоде,

Листья желтые это к радуге

Так некстати, так наугад,

Так невовремя, невпопад...

Листопад у всех на слуху,

Хоть болтает он чепуху.

Он из Балтики - повезло-

На денек залетел в Гило.

Листопад всегда на бегу,

А хоронят его в снегу.

Только шины листьям шуршат:

Листопад листопаду брат.

To:squirrel@nowhere.com

December 25, 2017. 6:43 а.m.

SUBJECT: SENJA ROGINSKII

Арсений Рогинский* - 30 марта 1946 г., Вельск, Архангельская область - 18 декабря 2017 г., Израиль, Герцлия. Сеня был для многих человеком, заполняющим в сознании все пространство. “Человек - материк”, - написала Саша Поливанова. Я бы добавила: ”Человек - мир”. Он был жив, и пространство было живо. Его нет, и пространство мертво. Тот свет стал осязаемым, а этот - призрачным. Так получилось, что я застала начало его взрослой жизни и конец. Он был моим другом юности когда-то. Один из тартуских студентов, разве чуть искрометнее остальных, чуть блистательнее. В нем была какая-то пламенность. Но я и думать тогда не могла, что он просияет на весь мир. Он и Гарик Суперфин были любимыми учениками Юрия Михайловича Лотмана. Обоих посадили, Гарика - в 1972, Сеню - в 1981 году. Гарика - за “Хронику текущих событий”, Сеню - за “Память”. Толстенные сборники “Памяти” были посвящены истории террора. Мы были ровесниками, но мне казалось тогда в Тарту, что он родился взрослым. Он, например, знал такую служебную комнатку на железнодорожном вокзале, из которой можно напрямую позвонить в другой город. Это выглядело романтично, взросло и солидно. В молодом возрасте - лет тридцать - он оставался всю жизнь. И умер молодым. В Тарту Сеня занимался декабристами. Мне он казался похожим на персонажей своей курсовой, на этот вроде бы исчезнувший культурный тип. Даже, кажется, почерк и походка походили. “В нем было что-то от пушкинского окружения”, - написал в некрологе его друг Лев Лурье. Декабристам неинтересно было жить обыкновенной жизнью. Жизнь - это миссия, подвиг. Мне запомнились слова одного персонажа из рассказа А. Наймана “Новый вид из окна”: “Ты что, хотел бы прожить жизнь какого-нибудь швейцарского профессора, кантон Невшатель, тысяча восемьсот тире тысяча восемьсот девяносто, который перед смертью только и мог вспомнить, как на последиссертационном банкете выпил лишнего, да кучевые облака?“

Думаю, что Сеню такая жизнь тоже не привлекала. От Сени я впервые услышала и песни Галича, и “Над Канадой” Городницкого, и “Рождественский романс” Бродского. И он дал прочесть стенограмму Фриды Вигдоровой ”Суд над тунеядцем Бродским”. Все это было по свежим следам тогда, в 65-ом. Даже спел, как мог, “Рождественский романс” на музыку своего друга, ленинградского режиссера Володи Бродянского. Когда он начал заниматься историей репрессий, я ничуть не удивилась. Иначе и быть не могло. Но я и представить не могла, сколько он сделал. Даже не все друзья представляли. У него было точное чутье, чем сейчас важнее всего заниматься. В России не было ни покаяния, ни судебных процессов, как в Германии. “Российская бессудность” - тоже слова А. Р. Без публичного раскаяния ничего не изменится, а может стать только хуже. Когда мы подружились, я поняла, что две вещи важны для него. Он часто повторял “Мой профессор”. Им был Юрий Михайлович Лотман, Сеня привел меня на его лекцию. Для меня это было событием. - Вот где можно набраться уму-разуму - поняла я. Второе - Сеня был “ребенком Гулага”. Он прислал мне в письме шуточную анкету. Там было место рождения - 30 марта 1946 г., север Архангельской области. Его отец, ленинградский инженер Борис Рогинский был арестован, а впоследствии сослан в Вельск Архангельской области. В 51-ом отец был снова арестован и умер в тюрьме. Я поняла, что вся анкета в письме была написана ради этой строчки.

Тарту тех лет было веселым, таким я представляла себе западный университетский кампус. Поезд “Чайка”, Таллин - Минск, от Риги до Тарту шел всего четыре часа. “Есть такой мальчик, Рома Тименчик, в Риге живет он, недалеко, Рига не Нальчик, Рома не птенчик, в Тарту приехать очень легко” - из песенки Якова Абрамовича Габовича. Я смотрела на все, раскрыв глаза. Нравилось все, даже названия: Студкафе, Вернер, Волга, Поплавок на реке Эмайыги, пирожные с рабарбаром за две копейки в студкафе. Я увидела там впервые настоящую студенческую жизнь. Ничего подобного в Латвийском университете не было. Не случайно Лазик Флейшман, приехав в Иерусалим в 74-м году, написал нам: “Иерусалим похож на Тарту”. Имел он в виду два университетских кампуса - в Гиват-Раме и на горе Скопус. Тарту было особым местом, очень несоветским. Когда Мишка Тименчик окончил школу, и непонятно было, что делать дальше, тот же Лазик посоветовал отправить его в Тарту. Наталья Горбаневская была любимой поэтессой в тогдашнем Тарту, ее самиздатовские сборнички “Стрелок из лука” и “Граница света” ходили по рукам, и Сеня дал мне ее стихи. Потом я “заразила” ею моих рижских друзей, молодых поэтов. В Тарту были открытые дома, такие, как дом Якова Абрамовича Габовича, Мирона Вайсмана. Там встречались, общались, пели песни собственных бардов - Якова Абрамовича и Тани Левченко. Из песенок Габовича: “Ерунда, ерунда, ерундистика, структуральная журналистика, ерунда, ерундинская, эту песню сложил про Рогинского я”. У “Габа” порою даже танцевали. И еще из песни “Габа” про Татьян: “Таня Ве плюс Таня Эл в квадрате, корень разрешите мне извлечь и гипотенузу в белом платье к пламенной груди своей привлечь. Бросьте, не собака я на сене, просто я люблю обеих Тань, даже самому сказал я Сене по тому же поводу “отстань”.... В песнях Якова Абрамовича было и про Сеню, и про Гарика, и про поэта Светлана Семененко. “...Светик ‒ лучший на нашей улице поэтик”... Он пел целый вечер у нас дома, мы записали бобину на тогдашней магнитофонной приставке “Нота”. Потом у нас было много переездов, и эта бобина, к сожалению, пропала. Но у тартусцев, надеюсь, записи есть. В нашей рижско-тартуской компании было много розыгрышей, и Сеня тоже в них участвовал. Как-то предложил принести ко мне домой памятник Гердеру. Памятник был полый внутри, и компания не давали ему покоя, часто снимали с пьедестала. Компания называла себя кодлой. Одна знакомая даже сказала про кодлу: “Бурши!”.

После лагеря он пришел к нам на Калею в Риге. Мы сидели на кухне с ним и с Борей Равдиным, и Сеня всю ночь рассказывал о солагерниках из уголовного мира (один, например, сидел за то, что “разбомбил” квартиру певца Леонтьева где-то на Севере). “Ребята! Берегите карманы”, - повторял Сеня. Его не сумели уничтожить в тюрьме, перебрасывали с этапа на этап, из одного лагеря в другой, в надежде, что с ним расправятся уголовники. Но блатные его не трогали. В начале 91-года мы уехали. У нас был долгий перерыв в общении, о чем я не перестаю жалеть. Но боковым зрением я его всегда видела. Мы думали, что он непотопляемый, из болезни обязательно выкарабкается. Я верила, что он не может, не должен уйти. Он умер в Израиле, в Герцлии. Лечился здесь год. Сеня и здесь оставался живым и любопытным человеком, местной жизнью интересовался, расспрашивал, очень хотел посмотреть сериалы “Фауда” и “Штиссель”. Мечтал “после какой-нибудь химии” покататься по Иерусалиму, хотел попасть в Старый Город, к стене Плача. И мы тоже мечтали показать ему лучшие нетуристические иерусалимские места. До последнего дня надеялись его спасти. Врачи, по словам преданного врача Жени Качмана, сына Сениных питерских друзей, его обожали и консультировались по всему миру. Но ничего сделать не удалось. Стихотворение я написала несколько лет назад. Никому его не посвящала. Оно, наверное, ждало адресата. Дописала несколько строчек. Посвятила Сене.

attachment А. Р. * * *

Мы встретимcя во мгле иных миров

На перекрёстке двух прожекторов.

В прекрасном и далёком далеке,

Во взгляде, отражении, зрачке.

Мы встретимся. Не осветив погост,

Нас освещает свет умерших звезд.

Мы непременно, мы наверняка…

Под шелесты “прости, прощай, пока”.

В пространстве злом болезней и невстреч

Мы встретимся, как музыка и речь.

Какой же ветер нас туда занёс,

И в контур, раздвоившийся от слез.

Мы встретимся во тьме черновиков,

На свалке линий, строчек и стихов.

В прямолинейном проливном дожде,

В белёсо-сером никаком нигде.

Как в эпицентре взрыва - провода,

В мерцающем огромном никогда.


Проросший сквозь солнце город Об «Электронной почте» Сусанны Чернобровы

«Удивительно, что самый прагматичный предмет на свете — компьютер породил самое фантастическое явление — электронную почту. Письмо доходит со скоростью взгляда. Ты просила “Новогоднее”. Оно для меня, как фильм “Ирония судьбы”, есть человек, который каждый год 31 декабря просит его прочесть». Этим письмом (конец декабря 2002 года) Сусанна Черноброва открывает свою — теперь обращенную не только к владелице таинственного адреса squirell@nowhere.com, но и к нам — «Электронную почту» (Иерусалим; М., «Гешарим»; «Мосты культуры») Облака в небесах — это брошенной елки скелет, / Это снег прошлогодний на башнях, сугробы, руины, / Облака над заливом застыли на тысячи лет, / Обнимаясь, как будто они города-побратимы. Залив в «Новогоднем» — рижский; читатель поймет это чуть позже, когда в электронных посланиях начнут возникать словесные и графические пейзажи латвийской столицы и взморья, зашелестят вдруг вспомнившиеся истории из второй половины ХХ века, а за ними потянется шлейф сюжетов из еще более отдаленного прошлого. Сусанна Черноброва выросла и долго жила в Риге. Теперь (с начала 90-х) она живет в пригороде Иерусалима. Первые attachment’ы «Электронной почты» — вид с кладбища на могилу пророка Самуила и стихотворение «Ханука», которому предпослан «реальный комментарий»: «В Америке елку в еврейских семьях, кстати, называют “Ханука Буш” — ханукальный куст. Чтобы не лишать детей радости».

Снег в лесу декабрьском, ветка горяча, / Ствол горит, как хануки первая свеча <…> В ярком танце хвороста куст — ханукия, / Лес — это последняя ханука твоя. // Все наречья смешаны, лес — смешенье дум, / Слышен плач на идише, на латышском шум. // Лед в твоем подсвечнике, слякоть, талый лед, / И над подоконником здесь, в Гило, встает // Ствол, свеча последняя, младший из огней, / Он на даче в Меллужи всех стволов светлей. Иерусалим, то слепящий белизной, то вспыхивающий ярким радужным семицветьем, непрестанно навевает латвийские воспоминания, а память об узких улочках Старой Риги, о дюнах и соснах, о совсем другом песке обостряет сегодняшнее зрение поэта и художницы. (Хоть автор и жалуется на «двойственность» профессионального статуса, но ведь иначе, правда, сказать не получается.) А потом ей открывается и еще один — безымянный, но совершенно реальный — Город. Нет цвета ржавее, чем алый. / Меня обнимают вновь / Черные руки каналов, / Вены моих городов. // Смотри, над крышами вечный / Есть город из городов / И лес, колтун бесконечный, / Прародина проводов. // Никто в том городе не был, / В лесу из воздетых рук, / Антенна — в твердое небо / Намертво вбитый крюк. // Там помнят зеленые песни, / Поют их, кому не лень, / Там свет — золотая плесень, / Которой покрылся день. // Но спутанные волокна, / Фальшивый зеленый цвет. / Планеты дальше, чем окна / Его, во вселенной нет. // Он город-герой, над морем / Его развеяли прах, / Проросший сквозь солнце город / Люби до рези в глазах. // Люби, тебе доведется / Однажды проснуться там…

Письмо за письмом («емеля за емелей»). Обрывки хроники домашней и хроники непрерывно идущей войны («Вчера в Гило слышала знакомые звуки выстрелов, но меня уверили, что это арабская свадьба. Непонятно только, кого с кем»), смешные и грустные (часто, если вдуматься, страшные) воспоминания о позднесоветской эпохе, оживающие тени родителей, наставников друзей — рижан, москвичей, питерцев, тартусцев, художников, поэтов, филологов, «путевые впечатления» (израильские, европейские, латвийские — теперь ведь можно и вернуться к неизменному родному заливу и сбросившему советские вывески городу), мини-рецензии, старые и новые фотографии…

«Деспотизм в Латвии был трехслойным, за короткий промежуток в 20 лет власть поменялась трижды. Мама рассказывала, как в 52-м они с приятельницей и сослуживицей — врачом Натальей Александровной Рябининой занимались уборкой на первомайском субботнике. Наташа была замечательная женщина, утешала маму во время «дела врачей»: «Все проходит, и это пройдет». Стирали пыль с портрета Сталина, он упал, стекло вывалилось из довоенной рамы. Плохо приклеенная фотография отлетела, под ней была газета, под той оказался Гитлер, а под ним — Ульманис. Молоденькие женщины осмотрелись в панике, не видел ли кто диверсии, и быстро повесили портрет на место». В тот раз — обошлось. Но не забылось — как расстрелы, депортации, посадки, опасливая жизнь старших евреев-интеллигентов европейской выделки даже и в «вегетарианские» времена, прорывы и судороги послесталинской эры и совсем недавние взрывы, обрывающие людские жизни. Например, водителя автобуса, который всегда задерживался на остановке, увидев торопливо мчащегося (опаздывающего) пассажира…

Обычная электронная почта — с новостями, шутками, тревогами, радостями, жалобами. Но и самые «домашние» сюжеты здесь вплетены в гобелен большой и жестокой истории, а то, что привычно зовется «политикой» поверяется каждодневной обыденностью. Наверно, иначе в Иерусалиме и быть не может. Но ведь и в Риге, кажется, все обстояло точно так же? Дело тут все же не в «обстоятельствах места и времени», а в даре сопряжения и тайновидения художницы и поэта, что завершает свой трехлетний эпистолярный роман поздравлением с некогда наступившим (теперь — истаявшим в истории) 2006-м. «С Новым годом! Что нас ждет в этом году? Четные года недолюбливаю». (В этом “суеверии” автор признается не один раз. А что ж говорить о годе високосном, с которым мы сейчас начинаем прощаться? — А. Н.) Все в этих письмах отсылает к той минуте юности, когда протокольный список на обороте коробки «Ленинград» вдруг зазвучал. «Врезался в память сразу, хотелось повторять его, как строчки стихов: синий кобальт, изумрудная зеленая, кадмий лимонный, сиена жженая, виридоновая, берлинская лазурь, краплак, марс прозрачный, пигмент голубой ф-ц, наполнитель…»

Хотя до 31 декабря еще почти две недели, «Новогоднее» (которым книга начинается) стоит доцитировать. На застолье родительском пусто, не слышно людей, / Словно ангел витающий их тишиной поминает, / Где-то комната есть, куда много набилось гостей, / Хлещет елочный дождь, шоколадная пыль оседает. // С Новым годом тебя! / Помнишь, Старый без книг и друзей / Мы встречали однажды, ненастье / Все светила сметают с огромных еловых ветвей, / И осколки летят, это солнце разбилось на счастье.

Поиском смысловых, интонационных, «цветовых» и прочих непредсказуемых и бередящих душу рифм «Электронной почты» лучше заниматься без подсказок.

Андрей Немзер 19/12/08. Время новостей, Москва